Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 2 – Диана Курамшина

Смерть наступила быстро. Это следовало из позы, положения тела, и из того, как нелепо съехала в сторону рука. Человек не успел толком понять, что с ним происходит. Возможно, успел испугаться – и только. Вскрытие не дало мне того торжества, на которое иногда рассчитывают любители загадок: никакой явной катастрофы, разорванной аневризмы, или инфаркта, в который можно ткнуть пальцем и с чувством сказать: вот, пожалуйста. Сердце не выглядело образцово здоровым, но и виноватым в одиночку – тоже. Желудок был чист. В кишечнике тоже ничего убедительного. Обычные анализы не показали ровным счётом ничего, что позволило бы захлопнуть папку и идти пить кофе.

Но лёгкие мне не понравились. Они вообще редко нравятся. Лёгкие – орган неблагодарный. Они первыми вбирают в себя всё, что человек считает безопасным: дым, пары, пыль, городской воздух, амбиции, чужую глупость. Потом лежат на столе тяжёлые, молчаливые, и по ним иногда можно прочитать биографию лучше, чем по трудовой книжке.

У Карташова лёгочная ткань вела себя так, как не должна была. Я не могла бы пока назвать это полноценным доказательством, но внутренний зуд уже начался. А я давно научилась уважать этот зуд. Именно он в своё время спас ребёнка, а в другой раз отправил за решётку очень вежливого мужа, что три месяца рассказывал всем, как обожал свою покойную жену.

Я сняла перчатки, вымыла руки и пошла в лабораторный блок.

По дороге зазвонил телефон. Высветилось: «Мама».

Я поморщилась. Не потому, что не любила мать, просто каждый её звонок в рабочее время начинался словами: «Ты занята?» – и заканчивался либо просьбой зайти, либо напоминанием, что в сорок два года приличные женщины уже не живут на кофе и булочках, и хотя бы по выходным не думают о трупах.

— Да, мама.

— Ты занята?

— Нет, я в санатории, вышиваю гладью.

Она вздохнула так, как умеют только матери взрослых дочерей, что считают себя очень остроумными.

— Ира, я серьёзно.

— Я тоже.

— Ты опять не обедала?

— Мам, если ты звонишь по эху моих гастритных воплей, то это какой-то уже ведьминский уровень.

— Не смешно. Ты вчера обещала заехать.

— Я помню.

— И?

— И вчера привезли двойной материал.

Образовалась продолжительная пауза.

— Ты себя угробишь, – устало сказала она.

Я машинально прижала телефон плечом и толкнула дверь лаборатории.

— Не драматизируй.

— Это ты не драматизируй. В детстве ты хотя бы играла с мальчиками. Сейчас, я так понимаю, даже на это времени нет.

— Я вечером позвоню… – Улыбка всё-таки скользнула по моим губам.

— Поешь сначала.

— Да, мам.

— Ира.

— Да.

— Ты опять этим своим голосом говоришь «да», которым всегда врёшь.

— Я люблю тебя, – сказала и отключилась, пока она не успела перейти к артиллерии.

В лаборатории было светло до неприличия. Белые столешницы, стеклянные дверцы вытяжных шкафов, штативы, колбы, подписанные контейнеры – всё чистое, ровное, понятное. Где-то за стенкой размеренно гудела вентиляция, время от времени щёлкало реле, и этот привычный технический шум действовал на меня куда более успокаивающе, чем тишина начальственных кабинетов.

Лаборатории я вообще любила больше кабинетов. В кабинете требовалось нравиться людям, угадывать настроение, следить за интонациями и вовремя изображать заинтересованность. Здесь же было спасительное одиночество.