Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 6 – Диана Курамшина

Потом боль начала понемногу отпускать, и я даже успела порадоваться, прежде чем сообразила: радоваться тут совершенно нечему. Если боль уходит, то это плохой знак.

Тело тяжелело с каждой секундой, будто меня медленно заливали свинцом, а внутри, наоборот, становилось всё легче. Невесомее. Голоса отдалялись, расплывались, словно между нами становилось всё больше воды.

Кто-то позвал меня по имени, потом ещё раз. Я хотела ответить, но вместо этого вдруг увидела старый эмалированный чайник из детства, с трещиной возле ручки. Почему именно его – понятия не имела. Потом нашу кухню. Застеклённый балкон, где зимой хранили яблоки, и стоило открыть дверь, как оттуда тянуло холодом и густым сладким запахом.

Отца – он смеялся, запрокинув голову, щурился, вытирал ладонью глаза. Над чем смеялся – вспомнить не получалось.

И следом, совершенно некстати, пришёл третий курс. Первое самостоятельное вскрытие грудной клетки. Липкий страх, который я тогда старательно делала вид, что не замечаю. И пирожные вечером – два или даже три, с кремом, которые я ела с таким аппетитом, что девочки в общежитии поглядывали на меня с осторожностью, словно после анатомички со мной произошло что-то необратимое.

А потом почему-то Филадельфию, музей медицины. Витрину со старыми инструментами XIX века. Я тогда долго стояла перед ними и думала, что ни за что не согласилась бы жить в ту эпоху. Без антибиотиков, без нормальной анестезии, без современной диагностики, без лаборатории, где можно за несколько часов подтвердить то, на что прежде уходили дни. И уж точно без возможности доказать то, что видишь.

Свет над головой начал тускнеть. Не резко, просто белый стал серым. Голоса сделались тише.

Я попробовала зацепиться хотя бы за одну мысль: Карташов… лёгкие… там что-то…

Не успела. Последним я почувствовала холод. А потом – ткань на лице.

Первым вернулось ощущение холода.

Даже не вернулось – скорее, навалилось, будто только и ждало, когда сознание вынырнет из темноты и снова станет способно что-нибудь чувствовать. Холод сковывал спину, вымораживал ступни, забирался под ногти, тянулся вдоль позвоночника к затылку и каким-то особенно мерзким образом проникал внутрь, под рёбра, туда, где ему совершенно нечего было делать. Так мёрзнут не зимой на улице, когда можно втянуть голову в воротник, спрятать руки в карманы и ускорить шаг, а в помещениях, которые слишком долго не знали тепла: в подвалах, в покойницких, в неотапливаемых коридорах старых больниц.

Глаз я ещё не открыла, но осознала две вещи: я жива, и происходящее мне категорически не нравится. С дыханием творилось неладное. Только не так, как в лаборатории, где каждый вдох давался с трудом, словно вместе с воздухом в лёгкие попадала горсть тончайших игл. Теперь грудная клетка поднималась тяжело, с тупой ноющей болью, а сам воздух оказался сырым, холодным и довольно странным. Я втянула его осторожнее и попыталась разобраться в запахах.

Вот тогда стало совсем нехорошо. Ни запаха пластика, ни спирта, ни антисептика, ни знакомого металлического духа медицинского оборудования. Ничего, что должно окружать человека, которого только что вытаскивали с того света после аварии в лаборатории. Вместо этого пахло влажной землёй, старым деревом, воском и чем-то кисловатым, застоявшимся, будто неподалёку несколько дней сушилась промокшая обувь или кто-то забыл ведро с грязной водой.