Книга Помещица, страница 37 – Инна Дворцова

Белозёров лишь тепло улыбнулся и кивнул, словно и не ожидал от меня иного ответа.

С того дня дом изменился до неузнаваемости. Огромная усадьба, годами стоявшая в пугающей тишине, наполнилась топотом маленьких ног, робкими перешёптываниями, а вскоре и звонкими голосами.

Поместье приняло сирот как своих. Наша новая кухарка из деревенских взялась за дело с материнским остервенением: на столе не переводились пироги, наваристые супы и каши.

Но самую невероятную опеку над детьми взяли на себя духи дома.

Дворовая Лукерья взяла над малышами шефство. Стоило детям выбежать во двор, как невидимая, но заботливая рука Лукерьи тут же вытаскивала прямо из грядки хрустящую морковь, сладкую репу или пупырчатый огурец, услужливо обтирая их от земли чистым лопухом. Она подкармливала их нашими магическими овощами безостановочно. Магия Жизни, растворённая в плодах с очищенной земли, работала лучше лекарств: впалые щёки детей быстро порозовели, а тела налились силой.

Домовой Тихон для вида громко ворчал на затоптанные полы. Но по вечерам, спрятавшись за печкой, он кропотливо вырезал из липы маленьких деревянных солдатиков и лошадок.

В Приграничье резьба по дереву никогда не была просто украшением — это всегда была строгая охранная вязь. Каждый завиток на гриве деревянного коня, каждая пуговица на мундире солдатика складывались в мощный обережный узор, отгоняющий дурные сны и мелкую нежить. Наутро эти игрушки таинственным образом оказывались на детских кроватях, надёжно беря малышей под свою защиту.

А ночами в спальнях начиналось тихое волшебство.

Когда я приходила проверить детей, то часто замечала в тёмном углу пушистую, уютную тень Баюнка. Ночной дух ласково мурлыкал бархатным голосом, нашёптывая старые сказки и напевая колыбельные, от которых дневные страхи таяли без следа.

Между кроватками же неслышно скользила Дрёма — мирный домашний дух в виде полупрозрачной женщины в серых одеждах. Она невесомо касалась детских лиц прохладными пальцами, закрывая глазки, и заботливо поправляла сползшие одеяла. Сироты спали крепко, под абсолютной защитой старого дома.

Одним таким вечером я стояла на крыльце, кутаясь в шаль. Михаил обнял меня со спины, положив подбородок мне на макушку.

Из приоткрытого окна детской спальни донёсся тихий, сквозь сон, но абсолютно счастливый детский смех. Кто-то из малышей, должно быть, увидел забавный сон, навеянный Дрёмой.

Впервые за долгие, страшные годы в «Чёрном ручье» звучал детский смех.

И словно в ответ на этот чистый звук, со стороны нашего защитного периметра раздался тихий, хрустальный перезвон. Серебряные деревья Первого Сада встряхнули сияющей листвой, откликаясь на радость, наполнившую эту землю.

Здесь, на краю империи, никто не полагался только на молитвы или только на пилу костоправа. Местные лекари штопали плоть суровыми хирургическими иглами, заливали раны Живой водой, вытягивающей гной, и шептали над открытыми швами древние, тёмные заговоры на кровь, заставляя порванные сосуды срастаться прямо на глазах. Именно этот симбиоз ножа и магии вернул столичного инквизитора с того света.

Когда я переступила порог, в нос ударил привычный запах сушёных трав и едва уловимый — крови.

Инквизитор сидел на лавке, привалившись спиной к бревенчатой стене. Бледный, осунувшийся, с туго перевязанным торсом, он всё равно умудрялся держать спину по-военному прямо. Агафья молча возилась у печи, отвернувшись к чугункам. Её спина была напряжена, как тетива арбалета. Я помнила её рассказ об их общем прошлом и догадывалась, чего ей стоит это молчание.