Книга Помещица, страница 12 – Инна Дворцова

— Что он может искать? — нахмурилась я.

— А леший его знает! — фыркнул Тихон. — Но это полбеды. Банник наш сегодня с утра рвал и метал, чуть каменку не развалил! Гость-то твой ночью в баню ходил. Один! После полуночи! Да ещё крест нательный с себя снял, и пояс обережный не надел! Чудом банник его не запарил. Видно, силёнок у столичного чёрного дельца хватает отбиться… или зароки знает нечистые.

Внутри у меня всё сжалось от дурного предчувствия. Даже в столице знали: баня — место пограничное, нечистое. Банник не терпит одиночных походов после полуночи, а уж явиться туда без креста и пояса — верная смерть. Хозяин парной мог живьём содрать кожу или запарить до остановки сердца. Нарушение древних правил, прямой путь к гибели или… к сделке с тёмными силами. Сергей каким-то чудом вышел оттуда невредимым, и это говорило о многом. Тот, кто способен гулять по ночным баням Приграничья без защиты, сам имеет дело с Тьмой.

Днём мои подозрения лишь укрепились. Оставив Михаила разбираться с последствиями ночного прорыва нечисти, я отправилась к почтовой башне. Навстречу мне вышел угрюмый Филин, пропахший сырым мясом и травами.

— Хозяйка, — птичник хмуро склонил голову. — Ты бы гостю своему сказала, чтоб не шнырял, где не просят. Застал его утром у башни. Замок разглядывал, отмычку доставал. Ещё раз увижу — собак спущу. Мне птиц нервировать нельзя, у нас самый важный этап учёбы.

— Он пытался влезть в башню? — процедила я, сжимая кулаки. Волконский переходил все границы. — Прости, мастер. Я запру двери на кровную печать. Как успехи с нашими подопечными?

Старик тут же оттаял, его лицо разгладилось. Мы подошли к вольерам. Здесь Филин обучал первых соек — фамильных птиц рода Стрешнёвых, рода моей покойной матушки.

В Гильдии этих птиц уважительно звали «Пёстрыми хитрецами». В отличие от буревестников Волконских или кречетов Белозёровых, сойки не носили писем. Они запоминали устные послания и имитировали голос отправителя, передавая интонацию до мельчайших деталей. Возрождение этой стаи было моей тайной гордостью.

— Пеструха радует, — Филин указал узловатым пальцем на верхний насест. С балки сорвалась крупная, переливающаяся синими и рыжими перьями птица. Она сделала круг над двором, спикировала и легко опустилась мне на плечо.

— Замок разглядывал, отмычку доставал! — вдруг выдала птица скрипучим, недовольным голосом Филина.

Я рассмеялась несмотря на тревогу, царапающую душу, и погладила сойку по блестящей спинке. Самая смышлёная из выводка.

— Пора, хозяйка, выпускаем на облёт, — Филин надел на руку кожаную перчатку.

Я наблюдала, как Пеструха взмывает в серое приграничное небо, делая свои первые пробные полёты над поместьем. Она будет моими ушами и моим голосом. И если Сергей Воронцов думает, что сможет легко обвести меня вокруг пальца в моём собственном доме, он очень, очень сильно ошибается.

Сложить разрозненные события в единую картину оказалось несложно: внезапное появление Воронцова, его подозрительный ночной визит в баню и последовавший за этим прорыв нечисти из Разлома. Ох, не к добру приехал мой столичный «спаситель», ох, не к добру.

Воздух в дальнем конце старого сада всегда казался густым, напоённым ароматом горьких трав. Здесь, на небольшой прогалине, росло серебряное дерево из семени Первого Сада. Живой якорь, брошенный древними магами, чтобы удерживать истончающуюся ткань миров над Разломом. Его листья, похожие на птичьи перья, тихо звенели даже в безветрие.