Книга Слепые зоны, страница 29 – Стася Тейн

— Знаешь, Паш... — я резко остановилась и повернулась к нему лицом, глядя прямо в глаза. Внутри не было ни злости, ни слёз, только ледяная, звенящая пустота. — Это не эмоции. Это самое взвешенное и трезвое решение за всё время. И сделать это следовало уже очень давно.

Павел замер, опустив руки.

— Знаешь... у водителей есть такой термин — «слепая зона», — тихо, с горькой усмешкой произнесла я. — Это то пространство вокруг машины, которое зеркала просто не отражают. Водитель смотрит вперёд, в боковые зеркала, в зеркало заднего вида — и ему кажется, что он видит всё. Всё под контролем. А потом случается страшное. Потому что в этой самой слепой зоне всё это время находилось то, чего он просто не видел. Не хотел видеть.

Я сделала шаг в сторону, обошла чемодан и встала прямо перед ним.

— Вот ты, Паша. Ты — тот самый водитель. А Мила — это твоя слепая зона. Ты живёшь в ней. Ты в ней поселился, обустроился, пустил корни. Каждый раз, когда она прячет мои серьги за батарею, подставляет меня с уроками, разыгрывает голодную сироту перед тобой, вливает в уши своей бабушке сказки про злую мачеху — всё это происходит в твоей слепой зоне. Ты не видишь этого. Не хочешь видеть. Ты смотришь в свои зеркала и видишь там идеальную картинку: несчастный ребёнок, потерявший мать, который просто не может быть плохим. И пока ты сидишь в этой своей слепой зоне, её пакости остаются невидимыми. Незамеченными. Безнаказанными.

— Майя, ты всё преувеличиваешь... — попытался вставить он, но я не дала ему договорить.

— Преувеличиваю?! — мой голос впервые за вечер дрогнул от с трудом сдерживаемой ярости. — Сегодня она на весь торговый центр заявила, что я похитила её, и притащила полицию! Всё это — там, в твоей слепой зоне. Ты стоял в отделении и смотрел на неё, на свою несчастную девочку, которая «просто пошутила». А завтра что будет, Паш? Что она придумает в следующий раз? Скажет, что я её избила? Заявит, что я над ней издеваюсь или растлеваю?! Ей поверят, Паша! Ей снова поверят, как поверили сегодня! А ты снова будешь стоять рядом, смотреть в свои зеркала и говорить мне, что я всё преувеличиваю!

— Всё не так, Майя... — беспомощно выдохнул он, бледнея. — Всё совсем не так...

Я застегнула молнию на чемодане, выпрямилась во весь рост и скрестила руки на груди. Чемодан стоял между нами — тяжёлый, набитый, как немой свидетель моего решения.

— А как, Паша? Ну расскажи мне. Как? Ты хоть раз, хоть один единственный раз за всё это время заглянул в эту свою слепую зону? Вышел из неё? Посмотрел правде в глаза? Или ты так и будешь ездить по кругу, глядя в зеркала и убеждая себя, что всё под контролем, пока однажды не собьёшь кого-нибудь насмерть?

Ответа не последовало. Он молчал, тяжело опустив плечи и глядя в пол, словно у него разом закончились все аргументы и оправдания. Словно все слова, которые он так привык говорить — «ты преувеличиваешь», «она же ребёнок», «зайди с другой стороны» — рассыпались в пыль, оставив после себя только пустоту. Он стоял посреди комнаты и молчал, потому что сказать было нечего.

А я просто молча прошла по комнатам, методично собрала остатки своих вещей: косметику из ванной, любимую чайную кружку, книги с тумбочки. Каждое движение было ровным, заученным, почти автоматическим — как у хирурга, который делает сложную операцию, но руки его не дрожат, потому что дрожать уже поздно. Я складывала свою жизнь в сумку, и внутри не было ни боли, ни сожаления — только то самое ледяное, звенящее спокойствие, которое приходит, когда решение наконец принято. Окончательно. Бесповоротно.