Книга Слепые зоны, страница 27 – Стася Тейн

Синхронист на международных контрактах — это не просто знание языков, это безупречная репутация, проверки служб безопасности заказчиков и строжайшие соглашения о конфиденциальности. Если эта грязная, дикая история с полицией, протоколом и попыткой похищения подростка просочится наружу и дойдёт до руководства бюро, меня не просто снимут с выездных проектов. Меня вышвырнут в тот же день с волчьим билетом. Вся моя карьера, которую я по кирпичику выстраивала годами, не спала ночами и считала каждую копейку на ипотеку, могла рассыпаться в прах из-за одного выходного дня. Из-за одной поездки в торговый центр. Из-за одной девочки.

Наконец, когда формальности утрясли и протокол был готов к закрытию, следователь пригласил Милу к столу. Он выглядел уставшим — как человек, который повидал всякое и уже ничему не удивляется. Но даже в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Ну что, гражданочка, теперь рассказывай нормально. Зачем врала охране? Почему сказала, что не знаешь эту женщину?

И знаете, что она выдала?

Она даже не покраснела. Ни слезинки, ни тени страха не осталось на этом милом, ангельском личике. Мила лишь беззаботно пожала плечами, стрельнула серыми папиными глазами и заявила с лёгкой, обезоруживающей полуулыбкой:

— А я просто пошутила.

Следователь опешил. Он откинулся на спинку стула, посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом — потом перевёл глаза на меня, на Павла, снова на неё.

— В смысле — пошутила?

— Ну так. Шутка такая была. Пранк, так сейчас все в интернете делают. Хотела посмотреть, что будет. Вы чего, шуток совсем не понимаете?

После этих слов я буквально возненавидела её.

Вся накопленная жалость к «несчастной сироте», вся женская солидарность и взрослые попытки понять чужую травму выгорели дотла в одну секунду. Шутка. Всего лишь глупая детская забава, которая могла одним росчерком пера перечеркнуть мою репутацию, карьеру и свободу. Мою жизнь. Всё, что я строила годами, всё, что зарабатывала потом и кровью, — всё это могло рухнуть из-за «пранка». Из-за желания посмотреть, что будет.

Я сидела в глухом ступоре, глядя в одну точку на облупленном линолеуме, пока Паша суетился, уговаривал, подписывал какие-то бумаги и всеми правдами и неправдами пытался замять дело. Теперь на кону стояло будущее самой Милы: за подобные «пранки» в тринадцать лет вполне светила постановка на учёт в инспекцию по делам несовершеннолетних, проблемы в школе и клеймо на всю семью. И где-то в глубине души, в самом тёмном её углу, я поймала себя на мысли: пусть. Пусть ответит. Пусть хоть раз в жизни столкнётся с последствиями. Но мысль была короткой, как вспышка, — и тут же погасла, оставив после себя только горький, въедливый стыд.

Спустя два бесконечных, душных часа нас всё же отпустили. Разумеется, не обошлось без тяжёлой, протокольной нотации от дежурного о том, что девочке пора бы привить рамки дозволенного, а родителям — наконец заняться её воспитанием, пока дело не дошло до реальной колонии. Он говорил это ровно, без эмоций, глядя в бумаги, но каждое слово падало в тишине кабинета, как камень в воду.

Холодный вечерний воздух на крыльце участка обжёг лёгкие, но не принёс ни капли облегчения. Я стояла на ступенях, вдыхая эту стылую, почти зимнюю свежесть, и чувствовала только одно: пустоту. Глухую, звенящую пустоту внутри.