Книга Медовый месяц без волшебства, страница 4 – Нина Тимолаева

Они поставили картошку довариваться, уложили мокрые края в корыто и нашли полотенце для пола. Раймунд предложил развесить простыни во дворе. Генриетта открыла заднюю дверь, посмотрела на темнеющее небо и вернулась.

— До утра не высохнут. А спать я все-таки собираюсь сегодня.

Он взглянул наверх.

— Матрас сухой. Одеяло есть. Можно подложить мое покрывало, если найдем.

Покрывало лежало на дне его большого сундука. Генриетта вспомнила сундук, заставленный коробками, и медленно повернулась к небольшому дорожному свертку у лестницы. Там было то, что она привычно брала, оставаясь у сестры: домашняя рубашка, гребень, чистые наволочки. Сверток пришлось перевезти последним, потому что она до последней минуты им пользовалась.

— Подожди, — сказала она. — Давай распакуем мой дорожный. Кажется, замуж я все-таки кое-что полезное взяла.

В дорожном свертке оказались две наволочки и одно кислое яблоко.

Яблоко покатилось по ступеньке. Раймунд поймал его, прежде чем оно достигло пола, и поднял к свету.

— Это тоже для постели?

— Это на случай, если сестра снова забудет поужинать. Отдай.

Генриетта вытерла яблоко о юбку, хрустнула им и протянула ему. Раймунд откусил с другой стороны. Картошка еще варилась, и простое движение — есть одно яблоко, стоя посреди собственного неразобранного дома, — доставило ему неожиданное удовольствие.

Наволочки она сложила на перила. Он добрался до сундука, снял две коробки и достал сухое серое покрывало. За ним потянулась длинная шерстяная бахрома, застряла в застежке дорожного ремня. Раймунд осторожно выпутал ее. Генриетта молча держала поднятую крышку, дожевывая яблоко. Несколько темных прядей выбились из широкого гребня, туфли давно исчезли, на подоле осталась светлая полоска от корзины. Ему хотелось отвести ее наверх прямо сейчас, но она первой напомнила про еду.

Ужин они ели за краем стола, освобожденным от коробок. Масло оказалось слишком твердым, хлеб неровно нарезанным, а укроп попадался длинными стеблями. Генриетта вытянула один зубами и сказала, что отказывается считать это торжественным угощением.

— Уже поздно, — ответил Раймунд. — Я запомнил.

— Что именно?

— Все.

Она подняла глаза. В ее лице было что-то такое открытое, что он на мгновение смутился собственной серьезности. Взял ломоть хлеба, тщательно собрал с тарелки масло и предложил ей. Генриетта не стала брать рукой, наклонилась и откусила, придерживая его запястье.

Наверх они поднимались с одеялом и лампой; подушки уже ждали у окна. Матрас лежал в большой комнате на низком деревянном основании; ставить кровать окончательно они собирались завтра, когда разберут углы. Пока до окна вел узкий проход, справа стояли его книги, слева ее ящики. Раймунд поставил лампу на устойчивый комод, осмотрел покрывало и разложил его поперек матраса.

Оно не доставало до края.

— Вдоль, — сказала Генриетта.

Вдоль оно доставало, но бахрома оказалась под подушками.

— Тебе будет щекотно.

— Меня сегодня уже ничем не удивить.

Она встала коленом на матрас, потянула покрывало к себе. Он потянул с другой стороны. Складка расправилась и тут же возникла снова, потому что колено удерживало ткань.

— Подними ногу.

— Какую?

— Ту, на которой стоишь.

— Раймунд, я тогда упаду.

Он подхватил ее за талию, поднял на ладонь от матраса, а свободной рукой дернул покрывало. Генриетта неожиданно ухватила его за плечи. Они потеряли равновесие и сели рядом, смяв все, что только что расправляли.