Книга Шелк и кровь. Принцесса (не) должна умереть, страница 36 – Анна Платунова

— Эрик, ты где?

Твердые пальцы моего друга стиснули ладонь. Я ухватилась за него изо всех сил, потянула на себя.

— Вставай. Вставай! Бежим. Я накрою нас щитом! Сил хватит.

Мы не столько бежали, сколько ковыляли, вцепившись друг в друга, почти ничего не видя из-за слез, застилающих глаза. Эрику все же досталось от Вспышки, теперь нескоро проморгается, а мои ресницы залепила сажа.

Держать щит. Идти. Амфитеатр. Вот он. Перед нами. Над нами. Закрывает небо. Идти. Щит. Держать.

Крики. Нарастают. Ловчие нагоняют? Нет. Зрители. Мы. Почти. Дошли.

Я споткнулась о выступающий корень, но Эрик вздернул меня на ноги, не дал упасть. Он так крепко сжимал меня в объятиях, словно и сам держался только благодаря им.

Шаг. Шаг. Щит. Держать.

Ворота.

Сквозь щелки глаз я едва различала просвет между массивных створок.

Мы миновали их под вопли и гул аплодисментов, под сокрушительный топот сотен ног.

Желтый песок арены. Фигуры в бордовом. Кто? Не различить.

Ноги подкосились у края бордюра, при виде арены меня оставили последние силы. Наверное, не будь рядом Эрика, я бы упала прямо здесь, на серых камнях, и погибла в шаге от спасения. Но он, зарычав, подхватил меня и перебросил и себя, и меня через невысокий бордюр, который в эту секунду казался практически непреодолимым. Упал на спину, прижимая меня к груди.

Некоторое время мы только и могли, что со свистом втягивать в себя воздух, проталкивать его в легкие и заставлять сердце биться.

Как хотелось нырнуть в небытие. Позволить унести себя с арены на носилках, очнуться в постели, забыть на один день о смерти, играющей с нами в жмурки.

Нет, я не могла разрешить ликующей толпе увидеть слабость принцессы Рианны. Не доставлю им такого удовольствия!

Я глубоко вздохнула, открыла глаза, оперлась ладонями на песок арены. Села. А потом одним рывком выпрямила тело, кажущееся чужим и легким.

Высоко подняв подбородок, я смотрела на балкон распорядителей. Не на Дирка, поглядывающего со снисходительной улыбкой на зрителей. Не на Мейну, что морщилась, вероятно, от слишком сильного шума.

Я смотрела на Корвина. Он стоял вплотную к перилам и сжимал их обеими руками. Даже мои воспаленные глаза отлично видели, как сменяются чувства на обычно невозмутимом лице.

Он качнул головой, будто не верил, что вот она я, жива-невредима. Радость вперемешку с горечью, когда его взгляд скользнул по моему перепачканному комбинезону, по прижатой к груди руке — кажется, я вывихнула ее, когда упала, и теперь боль медленно разгонялась в теле. И еще какой-то оттенок… Гордость? Он гордится мной?

Но под всеми этими, такими разными эмоциями проступал гнев. О, мне хорошо знаком гнев генерала Райдера. Я считывала его по одному лишь дрогнувшему мускулу на щеке, по напряженной линии челюсти, по огню, тлеющему в зрачках.

Сейчас-то почему? Я опешила, но тут же догадалась: я отказалась спасаться, запорола всю спасательную операцию.

Что же, генерал, накажите меня! И кончики моих губ сами собой приподнялись в дерзкой улыбке.

В целительском корпусе, пустовавшем до сегодняшнего дня, было не протолкнуться. Палаты первого этажа заняты тяжелоранеными; тех, кто мог передвигаться сам, попросили подняться на второй. Я не хотела идти, уверяя, что рука заживет сама, что на такую ерунду вообще не стоит тратить время, когда помощь нужна остальным, но друзья пошли на хитрость.