Книга Рыцарь и мотылек, страница 20 – Рейчел Гиллиг

Однако не все мы воспринимали эти правила столь уж серьезно.

Если нам хотелось с кем-то развлечься, пару легко было найти. Гостей в Ашлине хватало с избытком, а холм был огромен. Почему бы не возлечь с кем-нибудь на траве? Девушки поотважнее – не я, разумеется, а Четвертая, Третья и иногда Первая – даже изредка умудрялись улизнуть и прокрасться по дороге в лощине на Ярмарку Коулсона, чтобы провести там нечестивую ночку. Однако для всех нас было важно скрывать от незнакомцев, с которыми мы делили ложе, не только наши глаза, имена и слабость после ритуала, но и наши сердца. Нас должен был окружать ореол загадочности, которого требовал наш дар, – ведь мы Провидицы, почитаемые и подвластные взорам, но остающиеся непостижимыми.

На людях – Провидица, наедине – человек. Первый незнакомец, с которым я возлегла на траве, был молод и столь же неопытен, как я, и мы потратили куда больше сил, стаскивая с него дублет, чем на все, что случилось потом. Второй целовал меня под платьем так искусно, что я решила, будто влюбилась, – но затем он попытался снять мой покров, несмотря на запрет, и весь пыл у меня угас.

Третий подвернулся больше года назад – мужчина из свиты короля Авгура, воплощение того, каким должен быть рыцарь. Не помню его имени, однако он был опытен, почтителен и точно знал, как ко мне прикасаться. Рыцарь опустил меня на траву, а я лежала неподвижно, ожидая почувствовать то, о чем болтала Четвертая: как рассудок отступает перед желанием. Нежность и миг маленькой смерти, что за ней следует.

Но этого так и не случилось.

Потом рыцарь отодвинулся, словно понял: вышло плохо. От осознания, что я была для него задачей, – с которой он к тому же не справился, – мне стало гадко, и я перестала водить незнакомцев на склон холма. Я убеждала себя: лучше оттачивать качества, приближающие меня к богам, чем те, которые делают человеком, – пусть даже в глубине души, в самом уродливом ее уголке, я опасалась, что выбрала первое, поскольку не представляю, как быть простой смертной. Я была самой покорной Провидицей, лучшей в глазах матушки – безупречной дочерью Ашлина. Но когда дело касалось мирских радостей, уязвимости или даже простого веселья, я становилась жалкой неудачницей.

О чем накануне ночью мне так любезно напомнил Родрик Миндашес.

— Кстати, о рыцарях и неподобающем поведении, – сообщила я сестрам, – вы не поверите, с каким мерзавцем я вчера…

Дверь распахнулась. В дом, поднимая пыль тяжелыми шагами, вошли две горгульи, соколица и волчица.

За ними следовала матушка. Она цокнула – коротко и недовольно, словно знала, какую недостойную беседу прервала, и хотела избавиться от самих воспоминаний об этом.

— Что ж… – Она сплела затянутые перчатками пальцы. – День вчера был весьма богат на события.

Мы дружно вздохнули.

— Пять плохих знамений. – Первая покачала головой. – Бедный король Кастор.

— Его только что выбрали рыцари. Знать в поселениях обязательно захочет с ним повидаться. – Вторая напряженно выпрямила спину, словно ученица, что жаждет впечатлить наставницу. – Как им уважать сюзерена, которого не одобрили Вещие?

Матушка вошла в комнату. Выбрала среди прочих мою постель и, присев рядом, принялась распутывать узлы у меня в волосах.

— Не тревожьтесь о мире за этими стенами. Короли приходят и уходят. Бенедикт Кастор не стоит уважения и даже упоминания. Местечковые распри и королевские указы не касаются Ашлина. – Она напомнила наш девиз: – Мечи и доспехи – ничто перед камнем.