Книга Минута до Бруклина, страница 32 – Марк Алонский

— Приземлилась?

— Да. Мне кажется, именно тогда я окончательно испортил ей характер. До сих пор стыдно и жалко ее.

— Понял, — кивнул я, вытягиваясь на полу рядом с братом.

Вопли снизу стихли и превратились в невнятный бубнеж. Темный потолок чердака был похож на беззвездное небо.

— Я украл у тебя жвачку из рюкзака, когда ты валялся с температурой.

— О-о-о! Это в последний мой больничный?.. Я, кстати, сразу на тебя подумал, только озвучивать не стал. Тебе реально стыдно за это?

— Нет, не очень.

— Тогда следующий твой секрет должен быть реально лютым! У меня такой есть, я его для тебя приберег… Мне стыдно

перед самим собой, когда я улыбаюсь невпопад. Это типа моей защитной реакции на любое дерьмо, понимаешь? Но иногда я говорю себе: «Чего ты лыбишься, Ник, тебе же ни фига не смешно!»

Я повернулся к брату. Тот улыбался, не отводя взгляда от потолка.

— Я бы хотел быть таким, как ты. И мне не стыдно за это. Я завидую, что ты смешной и веселый.

— Как клоун?

— Может, иногда и как клоун.

Мы посмеялись, но смех был неловким.

— Еще по одному секрету?

— Давай, — согласился я.

— Тогда ты первый.

Я задумался. Снизу что-то тяжело упало, скорее всего, человеческое тело. Доллис заорала, цензурные слова в ее воплях играли крошечную роль связных между отборными матюками. Пьяный голос тетки звучал омерзительно, как и всегда.

— Мне стремно, что так будет вечно. Стремно от мысли, что ничего не изменится, — отозвался я, вслушиваясь.

— Это не секрет.

— Все равно.

— Это я рассказал в первом классе, что ты обмочил штаны. Просто, чтобы посмеяться.

Я так возмутился, что вскочил с места, едва не ударившись головой о потолок. Ник выдержал мой яростный взгляд не больше двух секунд, а потом покатился со смеху.

* * *

Дни играли в догонялки: до школы оставалась ровно неделя. Мне казалось, что утром я успеваю только моргнуть — и время суток меняется на вечер. Я продолжал вариться в своих фантазиях.

Освобождаясь из мягких лап радости, я тут же попадал в когти печали. Ощущение покоя отсутствовало что там, что здесь. Все лето превратилось в переход из одного рабства в другое. Я был рабом светлых мечтаний о Еве и музыке, я был рабом обратной стороны этих фантазий. Всегда, освободившись от одного чувства, я стремился к другому с такой быстротой, что становилось очевидно: я не могу, когда РОВНО. Мне всегда нужны эмоции, положительные или отрицательные, плевать, лишь бы СИЛЬНЫЕ. Лишь бы завлекли подальше и унесли меня из реальности.

Лето, которое я сам себе выдумал, стало лучшим в моей жизни.

Невыносимо хотелось спать, у меня даже дыхание замедлилось. Линейка была в самом разгаре. Пытаясь побороть сон, я вглядывался в школьников, в их молодые, тупые, равнодушные лица. Я отыскал в толпе класс Евы, но самой ее видно не было.

Нам пожелали знаний, хороших оценок и новых впечатлений. Никого и никогда не воодушевляли эти банальные формальности. Речь учителей на линейке — это монолог ради монолога.

Потом нам выдали учебники и отпустили по домам. Дома я сразу же завалился спать.

* * *

После каникул расписание уроков менялось чуть ли не каждый день. Ник называл это «обкаткой». Преподы старались найти распорядок, который устроит их всех.

Я спустился на первый этаж школы, где висело расписание для всех классов, и раздраженно вздохнул. Шесть уроков и сегодня, и завтра, и послезавтра.