Книга Минута до Бруклина, страница 30 – Марк Алонский

Я опять остался один.

Вчерашнее чувство эйфории проснулось вместе со мной. Новая мечта о сцене словно вдохнула в меня жизнь.

Я залез на чердак и принялся крутить в голове эти странные мысли.

Пару раз я видел музыкальные клипы, где группам подпевали целые стадионы, видел съемку огромных фестивалей под открытым небом. Мне вдруг подумалось, что те люди на сцене, вводящие толпу в транс, не так уж и отличаются от меня. Мы действительно были похожи. Они тоже наверняка пели, потому что больше не могли молчать. Возможно, что им, как и мне, досталось болезненное мироощущение, и они обречены на вечное скитание, вечное творчество.

В этот день я спустился с чердака только один раз — чтобы перетащить гитару в свое убежище. О еде я не вспоминал.

Я прогонял имеющиеся в репертуаре две песни десятки раз, а потом играл мировые рок-хиты, представляя, что это я их сочинил. И пусть я знал всего четыре таких песни, воображение уносило меня с пыльного чердака в тур по стране. В этих фантазиях я становился счастливым и цельным, и люди, подпевающие мне, понимали мою боль и разделяли ее со мной пополам.

Вечером в эти мысли почему-то проник Луирос. Он притащил с собой Райли и остальных, притащил их искренние жестокие улыбки.

Я весь вспыхнул, словно только что был застукан за чем-то постыдным. Воображение мгновенно нарисовало картину: я стою на сцене, а сзади ко мне крадется Луирос с целлофановым пакетом в руках. И вся толпа, обожающая меня секунду назад, теперь жаждала другого шоу.

Абсолютно рефлекторно я привлек в сознание еще одну фантазию, спасительную. Я стал думать о Еве.

(Ева — принятый сигнал бедствия)

Как и всегда, мысли о ней смогли вытеснить Луироса, но тут случилось невероятное. Я позволил себе шагнуть дальше. Две мои самые волнующие фантазии слились воедино.

Я был на сцене, я играл свою музыку перед толпой. А в первом ряду стояла ОНА и смотрела на меня с улыбкой. Эту улыбку я выдумал сам, ведь никогда не видел, как ОНА улыбается.

Чердак исчез. Я в самом деле стоял там: прожекторы освещали сцену, толпа была разноязыкой и галдела наперебой, а ОНА смотрела на меня, совершенно эфемерная, по-прежнему недостижимая, сдавливающая мне горло своей красотой.

* * *

Я стал позволять себе намного больше в отношении Евы.

Мои фантазии множились, перетекали из одной в другую — я без конца воображал диалоги и ситуации. Представлял, как бы ОНА смотрела на меня, скажи я вот это, что бы ОНА ответила, задай я ей вот этот вопрос. Я играл для Евы, я жил ради фантазий о ней, а музыка стала основанием, несущей стеной в этом воздушном замке. Музыка связывала меня с Евой, отрывала мои ноги от пола и переносила на седьмое небо. Вымышленный мир вытеснил реальность, и я наслаждался этим.

Все менялось по вечерам.

Когда от угла чердака ко мне начинала ползти длинная тень — иллюзии окрашивались в темные тона. Как будто депрессивный художник устроился иллюстратором в детский журнал. Его доконало рисовать счастье, и он начал выворачивать наизнанку собственную душу.

По вечерам Ева начинала меня мучить.

Я осознавал, что сам ее выдумал, что совсем не знал ее как человека, и никогда в жизни она не реагировала бы на мои реплики так, как в ежедневных играх воображения. Я осознавал, что мне никогда не хватило бы духу запеть перед многотысячной толпой, а толпа не скандировала бы мое имя.