Книга Минута до Бруклина, страница 31 – Марк Алонский

Эти мысли набирали все больший вес и скорость, они пронзали мыльный пузырь фантазий, оглушительно вопя при этом:

— Она вообще не знает, кто ты! И никто не знает, кто ты! Никто не знает тебя и никогда не поймет!

— Кончай собирать стадионы и иди проверь, не завалился ли случайно кто-то из алкашей в твою комнату!

— Назови первый альбом «Песнями пыльного чердака»! Назови так, запиши название на бумажке и спрячь ее подальше!

Я унижал сам себя, словно в расплату за то, что осмелился так себя вознести.

Летние теплые вечера превратились в пытку.

Это была не прежняя щемящая тоска, способствовавшая написанию текстов. Это была неизведанная и унижающая грусть, что пришла вслед за чувством эйфории. Ее обратная сторона.

Вечером голова горела и раскалывалась. Мозг был как вскипевший мотор. И тогда я, измученный и не способный уснуть, просто вспоминал Е.

Вспоминал, какие у нее длинные (были) густые волосы, какое светлое лицо и какая фигура.

(Ева, ты кажешься очень гибкой и ловкой)

Каждую ночь я лежал на чердаке, распластавшись, как раздавленная ящерица, накрытый бетонной плитой из собственных мыслей.

Лето шло.

* * *

Наступил август. Нам с Ником исполнилось пятнадцать лет.

В утро дня рождения я встал с мыслью, что через месяц перейду в девятый класс, а Ева — в одиннадцатый. Пролетит еще одно лето, я перейду в десятый, а она исчезнет из моей жизни. Тогда мне придется довольствоваться теми воспоминаниями о ней, что я накопил. Ее образу будет нечем подкрепляться извне, вот где будет простор для фантазий.

(или раздрай?.. воспоминания всегда меркнут)

Но только не о ней, нет. В этом я, едва проснувшись, убеждал самого себя. За окном было кристально чистое небо. От смога, накрывшего город на добрую половину лета, не осталось и следа. Из окна снова стал виден лес, и сейчас он приветливо махал мне зелеными лапами, а в небе я различал птиц-одиночек. Отличный день, чтобы не вылезать с чердака.

Вечером в доме начался балаган. Шумели так, что я волей-неволей вынырнул из депрессивных мыслей и стал слушать.

Доллис орала, как потерпевшая, ее пытались перекричать два женских голоса. Их вопли разбавлял громкий мужской смех. Потом послышались звуки возни и яростные сдавленные оскорбления — кто-то с кем-то сцепился. Зазвенели бутылки, взвыла Мышь.

— Салем! — я вздрогнул и обернулся.

Ник приподнял дверцу чердака и вглядывался в темноту.

— Залезай, я тут.

Ник быстро очутился рядом со мной, вопли снизу не затихали.

— Доллис что-то не поделила. Там баба с черными волосами, помнишь? Постоянно тут околачивается. Вот с ней. Доллис ей глаза выцарапает — так вцепилась.

— Пускай, — сказал я. — С днем рождения!

— И тебя, — брат похлопал меня по плечу. — Ты тут весь день проторчал?.. А я только пришел. Мы играли в «твой самый стремный секрет». Что-то типа викторины. Заставляет задуматься, тех ли людей ты записал себе в друзья, ха! Хочешь попробовать?

— Надо рассказать один секрет?

— Нет, надо рассказать как можно больше секретов! Выигрывает тот, у кого самые лютые тайны. Рассказываем по очереди. Ты сам офигеешь, как из тебя грешки посыпятся.

— Вряд ли я смогу рассказать то, чего ты не знаешь.

— А ты попробуй! — рассмеялся Ник, а потом лег на пол, вытягиваясь в полный рост. — Давай я начну. Один раз я уронил Мышь с лестницы. Мне было интересно, приземлится она на четыре лапы или нет.