Онлайн книга «Минута до Бруклина»
|
(если бы мое тело могло обратиться дождем, чтобы затушить, исправить, то я шагнула бы в огонь не задумываясь) (какое преступление против искусства, Ева) (они все сгорят. все, до последнего подрамника) (это сделала ты) Стены пылали, как если бы были сделаны из соломы. Гул пожара достигал крещендо. Вся моя короткая жизнь сжалась в точку, в ней не было ничего, кроме этого пламени, в ней не могло быть ничего, после него. Если бы у краха было человеческое лицо, оно было бы моим. Мне не хватило духа, чтобы позволить огню проглотить меня. Я бросилась к выходу. Улица обдала меня невиданной свежестью, такой острой, что я зашлась лающим кашлем, едва сделав вдох. Сердце колотилось быстро и тяжело. На меня обрушилась усталость, даже кашлять стало трудно, даже моргать. Из галереи я выпрыгнула прямо в объятия толпы зевак. Их лица, возбужденные, искренне переживающие, светились общей мыслью. Им всем будет, что обсудить со знакомыми в ближайшую встречу. Зеваки протягивали ко мне руки, предлагали медицинскую помощь, задавали вопросы. Кто-то догадался поделиться со мной водой. Я едва могла удержать бутылку в руках, но вяло отмахивалась от предложений помощи. В бутылке было ровно три глотка, я выпила все. Никто не высказал предположения, что я была виной несчастью. Спешащая на вызов пожарная машина громко просигналила, требуя уступить дорогу. Я схватилась за голову. Звук клаксона спровоцировал резкий приступ мигрени. Пульс застучал чудовищным набатом, а на его фоне слышался тонкий писк. Так пищал бы кардиомонитор, показывая ровную нить отсутствующего сердцебиения. Кто-то пытался остановить меня, когда я медленно побрела в сторону от галереи. Я попросила не прикасаться ко мне. Кажется, что попросила. Я ничего не слышала из-за писка и ударов в ушах, даже своего голоса. Чем дальше я удалялась от места пожара, тем тише становился гул в голове. От крещендо все перешло к mezzo forte. Было умеренно громко. Я плелась по ночному Бруклину целую вечность. Остановившись передохнуть в сотый раз, я поймала свое отражение в витрине магазина. На лице, белом, как мука, отпечатались кровавые губы, как если бы в эту муку кто-то уронил переспелую вишню. Мои глаза — два провала — горели одержимостью, зелеными агатами на дне пересохших черных колодцев. Волосы разметались беспорядочно, прилипли к шее и вискам. Я выглядела кошмарно. Любого нормального человека должен был напугать такой собственный вид. Но я устала настолько, что даже ужаснуться не смогла. Я смотрела на свое белое лицо с немым смирением. Я поняла, что вот-вот окажусь в своей квартире, остановившись уже у входной двери. Едва ощутимо меня уколола мысль о черной тени, посещающей мои сны, о тысячах крыш, под которыми скрылись стены квартиры. Сейчас все было не важно, потому что во всей вселенной для меня не осталось места нигде, кроме этой однушки на отшибе Бруклина. В квартире по-прежнему горел свет. Я прошла в ванную на трясущихся ногах, с трудом раздела себя, постоянно прерываясь на кашель, и залезла в душ под теплую воду. Я провела тут остаток ночи в глупой надежде, что смогу смыть с себя хоть часть отчаяния. * * * Минуло несколько ночей, и каждая была спокойной. Мой сон выровнялся, а утро стало наступать рано. В нем появился завтрак и кофе. Днем я гуляла в одиночестве рядом с океаном. Мне не было хорошо или плохо, мне было спокойно и никак. |