Книга Минута до Бруклина, страница 187 – Марк Алонский

Мне вдруг стало очевидно, что эта зараза перекинется на все картины в галерее. Она расползется во все стороны, как метастазы, и каждая работа, на которую было затрачено столько сил и времени, сгниет или сгорит, охваченная безумством разрушения.

Я не могла этого допустить.

Стрелой я вылетела из галереи в сумерки улицы. Я чув-ствовала себя смертельно раненой, но не имеющей ни прав, ни времени на смерть. От меня зависело слишком многое.

До ближайшей заправки было порядка километра. Я бежала в ее сторону, ни разу не оглянувшись. Все сгущалось вокруг, тускнело, бичевало меня, все кричало о том, что в происходящем виновата только я.

(я могу все исправить)

Работник заправки шел в отказ, говорил, что по их правилам запрещено отпускать бензин в любые тары.

— Приезжай на машине, девочка, и заправляйся, сколько влезет.

Но сама вселенная была на моей стороне. Я должна была остановить происходящее, и бог внял моим молитвам.

— У меня в багажнике есть канистра с горючкой, — сказал пожилой незнакомец, когда я была готова полезть в драку с заправщиком. — Тебе много надо?

— Литра хватит.

— Пойдем со мной.

Он отлил бензин из канистры в бутылку из-под содовой. Я сжала его руки со всей благодарностью, но не смогла произнести ни слова. Незнакомец, польщенный и завороженный, какое-то время смотрел мне в глаза, не пытаясь отнять свои руки. Я видела в нем спасителя. Я знала, что никто никогда так на него не смотрел.

Потом я схватила бутылку и побежала обратно. «Спаситель» кричал мне в спину, желая удачи.

Галерея все еще была открыта, хотя часы работы уже подошли к концу. Я влетела в выставочный зал, на ходу убирая прилипшие к лицу волосы. Мои руки пахли бензином и торжеством.

Проклятые крыши висели на прежнем месте. По-прежнему уродливые, догнивающие, не оставившие себе даже тени взамен мелькнувшего в них совершенства.

Я открыла бутылку и окатила бензином свою работу. Залила крыши всем, что было.

— Гори, — сказала я, поднося зажигалку к листу.

Огонь вспыхнул так, что я не ожидала. Взорвался у меня перед лицом фениксом, вырвавшимся из жерла вулкана.

Я отскочила в сторону и просто смотрела, чувствуя себя Нероном, наблюдавшим за полыхающим Римом. Кажется, я даже слышала крики. Мне бы хотелось навсегда запечатлеть это пламя в глубине своих зрачков.

Огонь мягко, но неумолимо шелестел, перекидываясь на соседние картины. В этот же миг протяжным тревожным ревом заголосила пожарная сирена.

— Ох-х, нет, — закричала я, пытаясь спасти из пламени чужие работы. — Без жертв!

Огонь был быстрее. Я вытащила импрессионистский сад. Лицо его соседки, миловидной женщины, свернулось в черную трубку.

— Хватит! Достаточно! — кричала я, бессмысленно размахивая руками и метаясь по залу бестолковой канарейкой.

В дыму, выедающем глаза, в треске пламени, ко мне вдруг вернулась ясная мысль. Я остановилась, глядя на то, что сотворило мое помешательство.

Выставочный зал полыхал. Пожарная сирена верещала, словно рассерженная металлическая птица. В этих звуках мне мерещились яростные обвинения. Чьи-то работы, чьи-то бессонные ночи и желания изменить искусством мир, горели в моем безумии.

(несколько минут, и можно будет принести в жертву себя)

(давай принесем)

Я замотала головой из стороны в сторону, затряслась в рыданиях. Горло саднило и жгло.