Книга Минута до Бруклина, страница 184 – Марк Алонский

Но я была одна.

(просто выброси)

(вчера в моих карманах ничего не было)

Меня накрыла волна неуправляемой паники. Я быстро развернула лист и отпрыгнула от него в ужасе, а мое сердце забилось раненной крошечной птицей.

Это был мой рисунок. Мои крыши. Я помнила его. Он был в числе тех, что я сгребла в общую кучу. Он отправился на помойку в черном мешке, словно труп.

Сейчас он лежал передо мной на синем ковре и подмигивал единственной фиолетовой крышей. Лежал и раскалывал мой мир надвое.

Я вцепилась ногтями в свои плечи. Я чувствовала, что нахожусь у черты, у тончайшей границы, за которой останусь без рассудка. Все, что берегло меня от помешательства, было мыльным пузырем, а я приближалась к нему с длинным шилом.

— Откуда ты здесь? — прошептала я, словно рисунок мог ответить мне. — Тебя не было, клянусь, не было в моих карманах. Я убегала из дома, ничего не прихватив с собой. Я хожу во сне? Возвращаюсь по ночам в свою квартиру?.. Как ты выбрался из мусорного мешка?..

(может, это не тот рисунок)

(но я помню его! я помню! я колебалась, выбросить его или нет!)

(может, у меня все в голове перемешалось)

(откуда он взялся в моей косухе?!)

(КТО ЕГО ТУДА ПОЛОЖИЛ?!)

— Я сама положила тебя в карман, — продолжала шептать я, на коленях подползая к рисунку. — Я не выбросила тебя. Я спрятала тебя в кармане в последний момент, ты чудом избежал судьбы сотни твоих «братьев». Да, так и было, конечно.

(ты знаешь, что было не так)

(ты ничего не убирала в карман. не уносила с собой ничего, кроме ключей и сигарет. зачем тебе надо было брать рисунок с собой, если ты бежала от Бруклина?)

(да нет же. я свернула его вчетверо и забрала с собой, да-да, в самый последний момент. таблетки от бессонницы спутали мне все карты, только и всего)

Я схватила рисунок обеими руками и всматривалась в него, словно разгадка могла притаиться где-то между крыш. Я вспоминала ощущение, которое испытывала каждый день, когда засовывала руки в карманы. Пальцы нащупывали пачку сигарет слева, зажигалка всегда лежала справа. Ничего, кроме этих предметов, там не было. Я помнила это и тихо скулила, прожигая взглядом черно-белые крыши.

В моих воспоминаниях не осталось правды.

Я не могла вырваться из цикла. Я все еще ходила по кругу.

Вдруг руки затряслись еще сильнее, но уже не от сковывающего страха. Я вглядывалась в крыши, проваливалась в них, и задыхалась от удовольствия. Переход был таким резким, таким неконтролируемым, что мне не оставалось ничего, кроме как чувствовать.

Все, что я знала и так, сейчас представлялось мне откровением. Это было неприкрытое, голое и прекрасное совершенство, оно светилось робким огоньком, но тянуло меня за собой уверенно. Моя голова словно прошла через лист, оказавшись в совершенно другом измерении. Я наблюдала свой Бруклин и его многоликость с высоты своего безумия, и это было так долгожданно, сладко и всепрощающе, что я заплакала от счастья.

Когда я была маленькой, бабушка отвела меня за дом, чтобы показать секрет. Мы подошли к кусту орешника, бабушка заговорщически приложила палец к губам и раздвинула передо мной ветки. Я увидела гнездо с крошечными птенцами, они были желторотые и совершенно нереальные. Мой детский мозг не мог вместить в себя восхищение от увиденного. Тогда я словно прикоснулась к тайне жизни и утратила необходимость задавать вопросы. Я все понимала, знала об этом мире все и молча, не дыша, смотрела на крошечных птенцов.