Книга Ненужная княгиня 1, страница 85 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Она вручила мне бархатный кошелек, в котором звякнули монеты, и добавила:

— Все бумаги уже у него. Если вас остановят, стреляй глазками, улыбайся. Полячки обычно не только красавицы, но и весьма раскованные дамы. Еще постарайся говорить только по-французски или по-немецки. Сама знаешь почему.

Я молча кивнула.

Причины ее беспокойства лежали на поверхности. После присоединения Царства Польского к России государь усиленно пытался объединить русское и польское дворянство, но не преуспел. Поляки продолжали добиваться автономии, причем нередко самыми кровавыми методами. Зато для шпионов всех мастей польский кунтуш стал отличной маскировкой.

Но мне сейчас было не до исторических справок. Предупреждение Шиловской осело в груди холодком. А если она права, и местная мафия станет преследовать нас со Станиславом? Отныне любой встречный — будь то случайный прохожий, конюх или пограничный офицер — мог оказаться наемным убийцей.

— Ну, с Богом! — Анна Гавриловна перекрестила меня на дорожку.

Потом резко выдохнула и прижала к себе.

Я замерла, ощутив твердые объятия этой немолодой, но такой волевой дамы. В мое время она наверняка бы добилась больших высот в бизнесе или в политике, а может, и там, и там.

— Ох, Машенька, — она сухо клюнула меня в лоб. — Даст Господь, еще свидимся. А нет, значит...

Не договорив, Шиловская оттолкнула меня и отвернулась. Но недостаточно быстро, чтобы скрыть повлажневшие глаза.

— Анна Гавриловна... — я растерялась.

— Все, — глухо сказала она и махнула рукой. — Уходи!

Я замерла лишь на секунду. Шагнула к дверям, но тут же сделала решительный шаг назад, к Анне Гавриловне. На этот раз сама ее обняла, мою единственную подругу, защитницу и наперсницу в этом мире. И, не стесняясь выражения чувств, поцеловала в обе щеки. Морщинистые и мокрые от набежавших слез.

— Свидимся! — выдохнула, отпуская ее и отступая к дверям. — Обязательно свидимся!

А потом позорно сбежала, потому что у самой горло сжалось от подступающих рыданий.

Я уже и не помнила, когда меня так одолевала тоска. Наверное, в первые дни в этом времени, когда поняла, что все, к чему привыкла и что любила — утеряно. А сейчас в груди щемело от мысли, что приходится покидать эту женщину.

Я была с ней знакома недолго, но срок не имел значения. Она люби Марию как дочь. Настоящую Марию.

А мне повезло почувствовать эту любовь. Пусть так, обманом, урвать от нее кусочек и на короткий миг ощутить себя под материнской защитой...

Виллу Дорато я покидала, крепко сжимая зубы и давя слезы. Два дюжих лакея вынесли мой дорожный сундук. Следом шла переодетая Груня. Ее нарядили в форму камеристки Анны Гавриловны и поношенный полушубок.

Девка таращила глаза, но молчала. Ее попытка устроить истерику с причитаниями провалилась — графиня надавала моей служанке оплеух и велела замолчать, иначе дуру просто зарежут, а мне приставят более толковую камеристку. После этого Груня стиснула зубы, но смотрела только в пол, опасаясь поднять глаза на хозяйку дома.

Станислав, одетый с той же роскошной небрежностью польского пана, проводил меня к большой дорожной карете и усадил на устланный ковром диванчик.

Мы не говорили, он все делал сам.

Сам поставил в ноги тяжелую грелку, полную угля. Закутал меня до пояса медвежьей полойостью. Показал, где в двери прячется фляга с горячим чаем и фляжка поменьше — с померанцевой настойкой. Сам подпихнул в карету Груню с корзиной дорожного припаса и, поцеловав воздух над моей перчаткой, закрыл дверь.