Книга Ненужная княгиня 1, страница 2 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

В горле саднило, каждый глоток давался с трудом, а голос и вовсе казался чужим.

— Так отвар, который доктор прописал от вашей немочи. Вот, еще капли тут...

— Грунья, не суетись, — с сильным акцентом сказала пожилая женщина в темном, и горничная тут же отпрянула, сделав испуганное лицо. — Позволь княгине... дать воздух!

— А что... что со мной было? — мне все еще казалось, что я сплю.

— Известное дело, — женщина в темном поджала губы. — Обычное женское недомогание! Грунья, — она обернулась к горничной, — доложи князю, что его супруга пришла в чувство. И пусть доктора больше не беспокоят.

"Княгиня. Супруга. Князь."

Слова обрушивались, будто камни. Я медленно, с нарастающим страхом, повернула голову к зеркалу на столике.

Из темной глубины стекла на меня смотрела знакомая незнакомка. Бледное, как фарфор, лицо с огромными испуганными глазами. Пшеничные волосы, выбившиеся из сложной прически и прилипшие ко лбу от пота. Легкая ночная сорочка с кружевным воротником.

Это была я. И не я. Помолодевшая на сорок лет, похудевшая...

На меня смотрела та самая молодая княгиня с портрета. Блондинка с черными бровями и глубоким сапфировым взглядом.

Ледяная волна ужаса накатила изнутри, сжимая горло. Я вскрикнула, но из горла вырвался лишь хриплый, бессильный звук. Это кошмар. Галлюцинация. Мне надо проснуться. Сейчас же!

Резко отшвырнув одеяло, я попыталась встать, спустить ноги с высокого ложа, подбежать к зеркалу, разбить его, чтобы увидеть за ним свое настоящее отражение. Но ноги не слушались, подкосились, и я грузно рухнула на ковер, успев зацепить и опрокинуть ночной столик.

Раздался звон разбитого стекла. Еще резче запахло розами и приторными духами.

В комнате поднялась суматоха. За дверью топали тяжелые шаги.

— Держите синьору, на помощь! — кричала пожилая женщина.

Но я почти не слышала. Я сидела на полу среди осколков и обрывков чужих кружев, судорожно хватая ртом тот самый, сладкий и удушливый, воздух чужого времени. И не могла оторвать взгляд от портрета на стене.

— Какое... какое сегодня число? — голос дрожал.

— Двадцатое января.

— А год?

На лице горничной появился неподдельный испуг:

— Так 1843 от рождества Христова...

Истина накрыла меня как пыльное одеяло. Перед глазами поплыли цветные круги.

— Не может быть... — с трудом прошептали губы.

Но в глубине души я уже знала, что может.

Потому что девушка на портрете и в зеркале была моей тезкой, Марией Барятинской. И сегодня она умерла.

На шум сбежались горничные и лакеи — осколки собрали, ковер вынесли, меня безвольную перенесли на софу, пока шустрая Груня меняла постель.

Я даже не сопротивлялась, пребывая в некой прострации. Краем мысли отметила, что пышная перина, на которой лежала до этого, вымокла и очень неприятно пахнет. Чопорная дама в черном, нервно поглядывая на меня, приказала вынести и сжечь все, кроме самой кровати. А потом еще и доски основания изучила с нездоровым вниманием. Будто что-то искала.

— Говорят, если сжечь постель больного, вместе с ней можно сжечь болезнь, — бормотала Груша, сворачивая в плотный ком простыни и наволочки с кружевной отделкой. — Только жалко-то как! Кружева-то какие! А прошвы! А перинка наша, из Москвы! Подушки пуховые!

— Грунья! — прикрикнула на нее старшая.

Я наблюдала за всем этим цирком с равнодушием смертельно уставшего человека. Шок и слабость придавили меня настолько, что я не сразу обратила внимание, что старшая служанка (или кто она там) ведет себя странно. Суетится и нервничает, словно боится.