Книга Ненужная княгиня 2, страница 121 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Я только головой покачала.

Вряд ли Господу есть дело до наших мелких дрязг. А вот то, что этот мир для мужчин и мужчины сделали его весьма удобным для себя, — я даже не сомневалась. И мне действительно повезло выйти из брака с Барятинским, всего лишь потеряв приданое.

Ладно, черт с ним, с этим приданым. Главное, я свободна.

— И вообще, — пробурчала я вслух, успокаивая себя, — от моего приданого давно ничего не осталось. Все ушло на изумруды для...

Тут я прикусила язык и воровато огляделась. Как бы кто не услышал.

Нас никто не задерживал. Мы вернулись в карету, где стало свободнее, так как Дуняша не последовала за нами. Похоже, ее обязанности при мне были закончены. Но последние слова «служанки» продолжали звучать в моей голове тревожным звоночком, напоминая, что так или иначе, а за мной всегда будут следить.

— Одно жаль, — вздохнула маменька с легкой досадой, — ты больше не княгиня. Просто Мария Березина.

— Просто Мария, — кивнула я и рассмеялась.

Смех был фальшивым, но этого, кажется, никто не заметил.

— Куда теперь? — спросила тетушка.

— Домой, — ответила я. — К чаю.

Маменька усмехнулась, тетушка пробурчала что-то, что пора бы уже об ужине думать, а не чаи распивать. А я смотрела в окно на проплывающие мимо серые дома, на мокрые мостовые, на редких прохожих, кутающихся в воротники. И чувствовала, как последнее напряжение тает.

Следующие дни до получения документов я провела в доме тетушки безвылазно, как и раньше. Писала благодарственные письма тем, кто мне помог, уведомляла о том, что я отныне не княгиня Барятинская, а снова Мари Березина.

В один из вечеров, когда я сидела, вытирая чернила с пальцев, в дверь кто-то тихо поскребся. Это могла быть только Груня.

— Входи.

Груня протиснулась в комнату, держа в руках сверток, перевязанный бечевкой. Лицо у нее было растерянное, будто она сама не знала, радоваться или бояться.

— Вам передали, княгинюшка... то есть барышня... — она смутилась, запнулась, поправилась. — Вам передали, барышня. Посыльный сказал: для госпожи Березиной.

— А не сказал, от кого?

— Нет, барышня.

Она протянула сверток и замерла, не зная, то ли уходить, то ли оставаться.

— Спасибо, Груня. Можешь идти.

Когда дверь закрылась, я настороженно повертела сверток в руках. Увесистый, еще и внутри что-то стучится о дерево.

Бечевка поддалась легко, я развязала узел, развернула плотную бумагу и... замерла.

У меня на коленях лежал портрет «Девушки с цветами в волосах». Точь-в-точь как тот, с которого все началось и который висел в спальне в Неаполе. Только маленький, в простой деревянной рамке. И взгляд... взгляд девушки был другим.

Я не могла понять, что именно изменилось. Та же девушка — пшеничные волосы, черные брови, тонкая шея. Те же черты. Но казалось, что это другая Мария.

Нахмурившись, я вгляделась внимательнее, стараясь поймать неуловимое различие. И вдруг поняла.

Это не Мари. Это я.

Художник не просто воссоздал по памяти старый портрет, он рисовал меня! Ту Мари, которой я стала, пройдя весь этот путь от Неаполя до Петербурга.

Боясь ошибиться, я перевернула портрет. С обратной стороны, подтверждая мою догадку, чернели строчки, выведенные знакомой твердой рукой: «1843. Петербург».

Не ошиблась!

А еще в свертке была шкатулка. Та самая, что осталась стоять на туалетном столике, когда я впопыхах бежала от мужа.