Книга Ненужная княгиня 2, страница 123 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

— Значит, Станислав зря потратился? — я почти с отвращением взглянула на камни. На это свидетельство, что Барятинский до сих пор портит мне жизнь. — Мишель бы все равно их вернул?

— Станислав? — тетушка бросила на меня проницательный взгляд.

На ее лице мелькнуло удивление, переросшее в понимание и какую-то странную, фатальную обреченность. Казалось, ей только что вынесли приговор и теперь ведут на расстрел.

Не понимая, что с ней происходит, я уже открыла рот, чтобы спросить, не болит ли у нее чего, как она вдруг снова всхлипнула и вслед за тем залилась слезами, плача навзрыд и сморкаясь в платок.

Я оторопела, застыла со шкатулкой в руках, не зная, что делать. То ли служанок с сердечными каплями звать, то ли бежать за доктором.

— Ах, душенька моя, — с трудом разобрала я сквозь рыдания. — Как же я перед тобой виновата! Это я мать твою уговорила за Барятинского тебя замуж отдать. Сомневалась Мария Федоровна, не нравилась ей его репутация. Поговаривали, он игрок и кутила. Но я настояла. И богатый, и роду знатного, а что кутила, так кто не кутил в молодости? Мой вон тоже, за юбками волочился, но как поженились — все, забыл про актрисок своих. Я думала, и у вас с Мишелем так будет. А оно вон как вышло. Прости ты меня, дуру грешную!

И всего-то? Господи, а я чего только уже не надумала!

Мне захотелось рассмеяться от облегчения. Но тетушка рыдала взахлеб, и было видно, что она очень серьезно воспринимает все, что случилось.

И это ей еще никто не сказал, что ее племянница в действительности умерла. Что брак, на который они возлагали надежды, стал ее могилой.

Прежняя я, та, какой была в прошлой жизни, не удержалась бы и раскрыла всю правду. Чтобы эта женщина знала — ее чувство вины оправдано, она своими руками отправила племянницу в ад под названием «семейная жизнь». Так пусть же теперь страдает до конца своих дней!

Но новая я — та, в которой смешались и чувства Мари, и мои собственные — была выше мелочной мести.

Искренняя любовь и признательность к Елизавете Ивановне заставили меня тихо отставить шкатулку и опуститься на колени перед креслом. Я взяла ее руки в свои.

— Нет тут вашей вины, тетушка, — заверила я, целуя теплые, мягкие пальцы. — И маменьку я ни в чем не виню. Я сама, добровольно, пошла за Мишеля. И сама виновата, что не вышло из меня покорной жены, как он ожидал. Не смогла я его полюбить. Другой в сердце.

— Мещерский твой? — судорожно вздохнула она, промокая слезы платочком.

— Он, тетушка.

От признания в груди стало тепло. А еще появилась особая легкость, словно та часть Мари, которая еще оставалась во мне, сбросила тяжелую ношу.

Тетушка перестала рыдать, хотя еще всхлипывала, совершенно не стесняясь проявления чувств. Высморкавшись, она долго и тяжело смотрела на меня, обдумывая все, что услышала. Взвешивала, измеряла.

Наконец решительно кивнула.

— Тогда пусть приходит. Посмотрю, так ли серьезны его намерения, как твои чувства.

Я не сдержалась. Бросилась ей на шею, обняла и прижалась к мягкому, пахнущему духами плечу, на мгновение становясь той девчонкой, какой была в свои двадцать лет.

— Спасибо, тетушка, — прошептала в кружево ее воротника.

— Полно, Машенька. Полно, — вздохнула Елизавета Ивановна, дрожащей рукой провела по моей голове.

Оставшись одна, я сразу же села за стол. Обмакнула перо в чернила и замерла, раздумывая, что написать.