Книга Ненужная княгиня 2, страница 124 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

«Милостивый государь» — слишком холодно. «Дорогой Станислав» — слишком смело для женщины, которая только вчера была замужем за другим.

Я зачеркнула первый лист, смяла, отбросила в сторону. Второй пошел туда же — слова выходили казенными, будто я писала прошение государю, а не мужчине, с которым собиралась связать свою жизнь.

Третий лист был отодвинут так же, как первые два, и я взялась за четвертый, решив зайти с другой стороны.

Все равно ведь не знаю, где Станислав остановился в Петербурге. Не знаю, есть ли у него свой угол или он снимает комнату где-то на окраине. Не знаю даже, остался ли он в городе или уехал, получив отставку.

Значит, снова придется передавать письмо через брата. Он все это время был нашим связным.

«Дорогой Саша...» — вывела я твердым почерком, уже не сомневаясь.

Писала быстро, почти без помарок. О синодском решении — коротко, о том, что жива и здорова. И в самом конце, почти небрежно, будто между делом:

«Передай, пожалуйста, господину Мещерскому, что я буду рада видеть его у тетушки в ближайший приемный день».

Потом достала маленький конверт без вензелей и гербов, подписала: «Станиславу Мещерскому». Внутрь вложила небольшую записку: «Я получила вашу посылку. Спасибо. Моя тетушка Елизавета Ивановна хочет с вами познакомиться. Ждем вас в четверг, после обеда».

Перечитала.

Сухо получилось, даже слишком. Но иначе — нельзя. Слишком много чужих глаз, слишком много опасностей. Письмо могут перехватить, прочитать, использовать против меня. Или против него.

Вложила записку в письмо брату, чтобы не светить имя получателя, и все запечатала.

Позвала Груню и протянула ей конверт:

— Это нужно передать князю Березину. Лично в руки. Не слуге, не через лакея. Самому.

— А где его искать, барышня?

Я на секунду задумалась.

— У цесаревича. В Зимнем. Дежурит, наверное, или при свите. Постой у входа, спроси. Скажи, что от сестры.

— А если не пустят?

— Пустят, — сказала я с уверенностью, которой, однако, не ощущала. — Скажи, что дело семейное, важное. Но если не выйдет, принесешь письмо обратно. В чужие руки никому не давай, поняла?

Груня кивнула, пряча конверт за пазуху.

— Поняла, барышня… как же тут не понять.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

Я осталась одна.

Сидела, глядя на собственный портрет, на мерцающие в свете свечей аквамарин. И внутри поднималась волна предвкушения.

Теперь, свободная от всех обязательств и уз, я тихо грезила о спокойном семейном счастье с любимым мужчиной. Тем самом счастье, которое в прошлой жизни оказалось мне недоступно.

— Приходи, — прошептала я в пустоту. — Пожалуйста, приходи.

Груня вернулась через пару часов с запиской от брата, в которой он коротко поздравил с разводом. О Мещерском там не было ни слова, однако сквозь скупые строчки я прочитала, что моя просьба будет исполнена.

А три дня спустя явился переписчик с бумагами. Вручил мне папку с печатью Синода, получил три рубля за хлопоты и ушел. Я покрутила папку в руках, удивляясь ее толщине. Потом все же вскрыла.

Папка оказалась набита листами мелко исписанной бумаги. Решение синодальной комиссии, оформленное по всем правилам с перечислением всех регалий участников, личные печати и подписи, плюс резолюция государя занимают изрядную стопку листов.

Я взяла сопроводительный лист, пробежалась глазами и вскрикнула от изумления: