Книга Наследие графского рода, страница 164 – Таисия Тишь

«Иногда чувствую себя мальчишкой, — подумал он. — Но мне нравится»

— Я тебя удивляю?

— Нет, — усмехнулся Володя. — Я сам себя удивляю. И это хорошо.

— Ты иногда говоришь такие вещи... — Она не договорила.

— Какие?

— Правильные. И удивительные, — усмехнулась Оля по-доброму на последнем слове.

— Научился. У Юры. У тебя. У этой проклятой войны. Хотя, мне кажется, я до сих пор говорить не мастак…

Она взяла его за руку, и они пошли на кухню — маленькую, холодную, но их. И свет от керосинки падал на них тёплый, и снег за окном всё падал и падал, укрывая город тишиной.

Зима в Михайловке была не такой, как в Петрограде. Там она казалась парадной, в снежных шапках на особняках, с хрустом свежего наста под полозьями, с людьми, похожими на муравьёв на белом полотне, спешащими по своим делам. Здесь она была злой, колючей: ветер гулял по полю, задувал в каждую щель, выстужая избы до костей, загоняя людей в дома.

Юра проснулся от холода. В избе натопили с вечера, но спина всё равно замёрзла. За восемь лет он отвык от крестьянского быта, где тепло было только у самой печи. Он полежал немного, слушая, как Лидия Петровна кашляет в своей каморке. Кашель был сухой, надсадный, с хрипами. Это не к добру.

Мари уже хлопотала у печи. Павел возился с Фросей, притащил ей из сеней прошлогоднего сена, разговаривал с ней шёпотом, как с подругой.

Юра поднялся, натянул шинель поверх фуфайки: так было теплее. Вышел во двор. Небо нависало низкое, серое — к вечеру, видно, снова повалит снег. Надо было сегодня дров наколоть, а ещё в город собираться: куры нужны, он обещал Павлу, и для Лиды лекарство спросить.

Из соседнего двора вышла Лена, та самая, что помогала им с почтой. Она направилась с ведром к колодцу, но, увидев Юру, остановилась у забора.

— Юрий Александрович, — окликнула несмело. Он обернулся: Лена замялась, не решаясь, но всё же спросила. — Вы ж вроде по юридической части?

Он постарался придать выражению лица открытости и простоты, чтобы женщине было проще.

— По юридической. А что?

Она подошла ближе, оглянулась, не видит ли кто. Глаза у неё были красные, платок съехал набок.

— Тяжба у меня. Родственники дом хотят забрать. Говорят, я одинокая женщина, мне много не надо, а у них дети... А это отцовский дом, я в нём выросла. Раньше он им был не нужен, а теперь вот передумали. Они бумагу какую-то принесли, я не поняла, о чём там, уж больно много и сложно, но подписать заставили... Теперь грозятся выселить. А спросить не у кого.

Юра слушал и смотрел на её руки в цыпках, красные от холодной воды. Таких рук он много видел в деревне. И вдруг понял: вот она, та самая война, только без выстрелов. Такая же подлая, такая же беспощадная.

— Приходи вечером, Лен, — сказал он. — С бумагами, всеми, что по дому есть и по отцу. Мы посмотрим, как помочь.

Лена вспыхнула, закивала, убежала то ли обрадованная, то ли испуганная тем, что кто-то услышал.

К вечеру Лидии стало хуже. Кашель не отпускал, дышала она тяжело, с хрипами. Мари сидела рядом, меняла компресс на груди, поила тёплым молоком с мёдом. Лидия морщилась, отворачивалась к стене.

— Не трать на меня молоко, — хрипела. — Павлу отдай.

— Молчи. — Мари поправила одеяло. — И выздоравливай.

— Не от меня зависит, — сказала Лида с усилием, но словно ставя точку, и прикрыла глаза. — Тепло только на печи к утру. Пашка мёрзнет.