Книга Наследие графского рода, страница 162 – Таисия Тишь

— Она рисует? — вдруг спросила Елена Дмитриевна, не оборачиваясь.

— Кто?

— Та самая Мари.

— Рисовала когда-то. Сейчас не знаю. Ей не до того было.

Мать кивнула. Помолчала.

— У неё глаза усталые?

Ольга вздрогнула.

— Не знаю, я её не видела. Но Володя сказал, что из её глаз исчезло что-то очень важное.

Мать поставила кастрюлю на край плиты. Повернулась. Посмотрела на дочь впервые за долгое время не сквозь, а в глаза.

— Твой отец тоже так смотрел. После тяжёлых операций. Придёт, сядет за стол и молчит. Я тогда думала: отгородился, чужой стал. А он не чужой был. Он просто выдохнуть не мог.

Оля молчала.

— Я спрашивала: «Что случилось?» Когда Коля рассказывал, то он оживал. Потому что я слушала.

Пауза.

— А мне особо рассказывать не о чем, — добавила мать тихо. — Плита, шитьё, сплетни из двора. Жизнь вся в этом.

Ольга слушала и вдруг сказала, просто, без надрыва:

— У меня тоже так было раньше, мам. Только учёба да больница.

Мать замерла.

— Я думала, этого достаточно, — продолжала Оля. — А потом поняла: спасать людей — не значит быть живой.

Она помолчала, и рука её сама собой потянулась к брошке у ключицы.

— Ты не одна такая.

Мать отвернулась, снова взялась за ложку. Но руки её дрожали.

— А этот твой... Владимир, — сказала она в кастрюлю. — Он тебя слушает?

— Слушает.

— И ты его?

— Да. Мне кажется, мы слышим друг друга.

Мать кивнула.

— Тогда не тяни. Жизнь короткая, Оль.

Через три дня Володя стоял в дверях с чемоданом. Оля прощалась с матерью в коридоре.

Мать молчала уже не ледяной стеной, а как-то растерянно и скомкано. Будто не знала, что сказать, как удержать, как отпустить.

Оля смотрела на мать и вдруг поняла: та не злится. Она просто не знает, как подступиться.

Поэтому Оля подошла и обняла Елену Дмитриевну. Крепко.

— Я вернусь, — сказала она тихо. — Честное слово.

Мать застыла. Потом медленно, очень медленно подняла руки и обняла в ответ. Впервые за четыре года.

— Не исчезай, — попросила мать глухо, ей в плечо. — Слышишь?

Оля кивнула, не в силах говорить. Володя ждал у двери, отвернувшись, давая им это время. Мать подняла глаза на него. В них читалась не вражда, а скорее усталое, гордое принятие.

— Не обижай её, Владимир, — сказала она сухо. — Она у меня одна.

Володя кивнул.

И когда они уже взялись за ручки двери, мать добавила:

— И я жду внуков. Так что с росписью поторопитесь.

Оля застыла. Потом посмотрела на Володю. Он смотрел на неё, и на лицах их расплылись улыбки, которые невозможно было удержать. Мать смотрела на них и, кажется, тоже улыбалась. Одними уголками губ.

— А то я её силой заберу. — В голосе Елены появились какие-то ранее не звучавшие хоть ворчливые, но тёплые ноты. — Новые законы, новая страна, домкомы… А люди-то старые. Сам не обидишь, так и другим не давай. Статус не спасёт, а вот его отсутствие погубить может.

— Не придётся, я в обиду не дам.

Мать кивнула, и они пошли по лестнице вниз, дверь тихонько притворилась.

Они вышли из подъезда. Мороз ударил в лицо, снег захрустел под ногами. Оля взяла Володю под руку сама, не дожидаясь приглашения. Прошли несколько шагов. Володя вдруг остановился.

— Оль, — сказал он медленно. — Дурак я, конечно. Но она ведь права. Я займусь этим. — Он сжал челюсть, представив, что на Олю будут смотреть, как на свободную, но что ещё хуже — беззащитную. А ведь он думал об этом ещё раньше, даже не вчера. Ему казалось, что это стремление поселилось внутри ещё тогда, когда он впервые её увидел на посту и ему захотелось поправить её локон.