Книга Золотое проклятье, страница 80 – Мэри Уэбб

Вот почему мне, несмотря ни на что, всегда было жаль Бегилди, хотя, видит Бог, он и есть главный злодей во всей этой истории.

Тем летом и трава, и пшеница не особенно удались. В нашей жизни ничего не менялось. Впрочем, не совсем так – мама сдержала слово и послала за ткачом.

В июне она все пряла и пряла, дни и ночи напролет, как мне казалось. Даже Гедеон похвалил ее за усердие. Наконец однажды она сказала:

— Я уже столько напряла, что впору послать за ткачом.

Но я для себя твердо решила не показываться ему на глаза, и в назначенный день – когда сено уже было убрано, – я взяла нож-секач и пошла приводить в порядок живую изгородь на краю дальнего поля, где никто бы меня не увидел.

— Хочу поправить изгородь, мама, – сказала я. – Возьму с собой хлеба с сыром. Посмотришь за индюшатами? Да скажи Гедеону, чтобы подоил вместо меня, а то я вернусь уже затемно.

Ну конечно, она начала ломать руки и причитать:

— Ох, горе мое, горюшко, и за что же тебе такое наказание?

Я ушла, не стала слушать ее. А когда вернулась, обнаружила на чердаке, помимо клочков шерсти и обрывков нитей, приятный запах табака: он любил иногда выкурить трубочку во время работы. Но угадайте, что еще я нашла? Бело-синий носовой платок, который я без зазрения совести убрала в свой заветный ларчик и заперла на ключ. Я предвкушала, как, улучив подходящий момент, я его постираю, потом сверну наново, пересыпая лавандой, и отошлю хозяину. Но это после, не теперь!

Мама забросала меня рассказами о ткаче. Ах, до чего же славный молодой человек, такой сильный – и такой заботливый! (Это я знала и без нее.) А какой у него разговор! Не всякий сын будет так ласково говорить со своей старой матерью. Видела бы я его, когда он сидел за столом, а она угощала его чаем! (Мама, мама, подумала я, не мучь ты меня, мне и без того тошно!)

— Расспрашивал, велика ли у нас семья, есть ли кто еще, кроме Сарна.

— Мама! Что ты сказала ему?

— Сказала, что у меня есть дочь, моя радость, лучшая дочь на свете, проворная, складная, с шелковой косой до колен, с чýдными темными глазами, и нрав у нее веселый, а сердце доброе, жалостливое. Да, так и сказала, пусть знает! Еще сказала, что ты красиво пишешь, и что Бегилди учит тебя читать, и вы дошли уже до слов из четырех слогов.

— Господи, мама, наговорила с три короба!

— Только правду, дочка, я ничего не выдумывала.

— А о письмах Гедеона не проговорилась, случайно? Не сказала, что это я их пишу?

— Нет, моя милая, что ты! Зачем мне сердить Гедеона, и Джансис, и тебя? Все были бы мной недовольны.

— Верно. Ты очень здраво рассудила, мама.

— Меня все считали рассудительной, дочка, пока я жила в отчем доме.

— Теперь ткач будет думать, что мы все тут грамотные и Гедеон сам пишет письма.

Когда я помогала ей улечься в постель, я наконец собралась с духом спросить:

— Ты сказала ткачу, что у меня заячья губа?

— Нет, доченька, конечно нет! Зачем бы я стала говорить?

— Хорошо, только ты так расхвалила ему меня, что он подумает, будто я и впрямь хороша, а потом, если вдруг повстречает…

— Не горюй, моя девонька. Если он повстречает тебя – и если я не ошиблась в нем, – он должен будет согласиться со мной, – строго сказала мама.

Я покрыла ее одеялом, подоткнула со всех сторон, и тут она поймала меня за руку.