Книга Золотое проклятье, страница 61 – Мэри Уэбб

— Гедеон! – окликнула я брата. – Маме трудно, она нездорова. Ей нужен отдых. Найди мальчишку пасти свиней.

— Мальчишку! Господи, какого еще мальчишку?

— Да хоть сына мельника, Тима. За кружку чаю с хлебом. Это я беру на себя.

— Что? Шесть дней в неделю кормить здорового семилетнего парня? Ты с ума сошла, Пру?

— Мама совсем раскисла. Ей нужен отдых, ей плохо одной, она стареет, а рядом с ней целыми днями нет никого!

— Разве я не работаю, чтобы все изменить? Чтобы у нее были слуги, и все самое лучшее, и своя скамья в церкви, и настоящий фарфор на столе?

— Ох, сколько лет ей всего этого ждать, если дождется! А если нет? Нужно облегчить ей жизнь теперь, а не когда наступят лучшие времена.

— Маме не на что жаловаться. Она сама со всем справится. Пока смотрит за свиньями, она же гуляет и дышит свежим воздухом, а если спина болит, так вечером, как стемнеет, сиди и грейся у огня.

— Ей плохо, брат. Она просит меня почаще быть дома с ней.

— Ну так будешь, когда кончим пахать.

— Это когда еще!.. В общем, ты должен нанять мальчишку пасти свиней.

— Должен? Должен? Кто ты такая, чтобы мне указывать? Я здесь хозяин!

— А она старая и больная. Хочешь вогнать в гроб родную мать? Нет у тебя такого права!

Гедеон смерил меня своим убийственным взглядом.

— Почему бы, – сказал он страшно медленно, будто я нанесла ему смертельную обиду, – почему бы тебе не выйти замуж? Приведешь в Сарн молодчика, вот и будет кому пасти свиней. Если кто-нибудь согласится взять тебя в жены.

Он схватился за плуг и пошел вперед по борозде. А мне пришлось долго отсиживаться на чердаке, чтобы очиститься от его слов, но в конце концов благотворный чердачный дух смыл с души всю налипшую грязь. Я смогла простить Гедеона – брат уже много ночей не спал, как всякий овечий пастух в пору окота. Для овчара это жестокое испытание. В самое холодное и темное время года, в кромешной тьме ночной, в часы, когда по земле бродят гоблины, он один не спит и держит ухо востро. Туман окутывает его, точно саван, студеные ветры обдают дыханием смерти, снег что-то тихо нашептывает, и в мертвом лесу то с одной стороны, то с другой вдруг послышится дикий визг или тоскливое завывание. А пастух все не спит, хотя дневные заботы уже позади и не скоро возобновятся, и в доме давно улеглась суета, и на скотном дворе нет ни звука, ни шороха, только нечисть воспрянула, оседлала восточный ветер и северный, и некому грозно сказать ей «изыди!»… Поэтому, когда Гедеон сорвал на мне злость, я просто ушла на чердак и сидела там дольше обычного. Там было хорошо, чувствовалось приближение весны: на столе букет первоцветов, в окно залетает теплый ветерок – одним словом, хорошо!

Наступил апрель, а мы все пахали и пахали, и я так к этому привыкла, что перестала сетовать и работала в охотку, даже напевала про себя. Весело было идти за плугом по красной борозде и видеть, как блестящее, точно из чистого серебра, лезвие вспарывает стылую землю. Мне нравилось, что по пятам за мной гуськом скачут грачи, такие черные, будто кто-то пригладил им перья каминной щеткой; нравилось, что я вновь вижу птиц, которые на зиму улетали от нас; нравилось слышать залихватские трели водяного дрозда и по-весеннему звонкие крики чибисов. Уже можно было нарвать для продажи фиалок, на укрытом от ветра пятачке под плющом распускались нарциссы, а на яблонях появлялись тугие, розовые, как детские кулачки, цветочные почки. Мама немного приободрилась, и однажды, когда мы с ней пили чай у окна за столом с букетом желтофиолей, она вдруг сказала: