Книга Золотое проклятье, страница 60 – Мэри Уэбб

— Когда еще сбудется, Пру! Навряд ли я доживу. Ах, милая, мне бы уже теперь хоть немного покоя. Тяжко стало ходить по лесам и смотреть за свиньями, ноги болят, ох и болят! А сидеть – кости ломит. Свинок вечно тянет купаться в грязи у воды, оттого у меня всегда ноги мокрые. По мне, так пусть лучше потом будет меньше слуг, а нынче меньше свиней. Пусть я буду чаще одна потом, а не теперь. Все это счастье слишком далеко, отсель и не видать, где те райские чертоги. Скажи ему, дочка, а? Скажи Сарну, что его мать хотела бы иметь немного покоя теперь, ну а там уж как бог даст.

— Хорошо, мама, скажу. А ты пока думай о том времени, когда мы перестанем пахать.

— Сарн никогда не перестанет пахать. А если и перестанет, тотчас найдет себе другое дело. Он же неугомонный, не может остановиться. Он как тот человек, о котором мне сказывали. Тот человек скакал во весь опор с каким-то ужасным известием – загонит одну лошадь, купит другую, и скачет дальше, только бы поскорей добраться до места. Ну, наконец добрался, все передал, только в голове у него что-то свернулось, и он давай снова лошадь нахлестывать, скакать во всю мочь днем и ночью, без сна и отдыха, бог весть куда и зачем. Уже не мог остановиться. По сей день где-то скачет. Говорю тебе, Пру, для нас с тобой было бы лучше, и для моего сына Сарна тоже, если б он родился дурачком – играл бы цветными камушками да нанизывал ромашки на нитку.

При этом вид у мамы был очень странный: она стояла внутри загона со своим длинным посохом, в повязанной крест-накрест красной шали; губы у нее дрожали, глаза светились, как у пророка; под ногами с хрюканьем сновали большие тощие свиньи, а за спиной синело озеро Сарн. Чем не картина на церковном окне! Интересно, подумала я, изображал кто-нибудь свиней на церковном окне, когда рассказывал в картинках историю блудного сына? Мне стало смешно и жалко ее, бедную непутевую мать. То-то мы бы с ней обе обрадовались, если бы наш Гедеон тоже был малость беспутный.

— Чему смеешься? – насторожилась она.

— Да вот подумала, что ты у нас непутевая.

— Не пойму я тебя. Ну что у меня за дети, ни того ни другого не понимаю! Ах ты господи! Но стыдно тебе смеяться, Пру, когда я плачу.

Бедная моя мама! Порой она говорила – как в воду глядела. Ведь она выразила мое собственное недовольство миром, который смеялся, когда я обливалась слезами.

— Не надо, не плачь, я скажу Гедеону, – пообещала я.

Так у нас повелось, что я выступала посредником, если маме хотелось что-то сказать своему сыну. Ей самой не хватало смелости открыть рот или выдержать его холодный стальной взгляд.

Наутро я завела разговор с Гедеоном. Он, как всегда, вышел в поле вперед меня. Несмотря на мороз, утро было туманное, и пашня напоминала потемневшее зеркало или озеро в непогоду, когда вода где блестит, где чернеет. Так и здесь: где земля не оттаяла и куда проникало солнце, поле сверкало, словно отполированное, словно водная гладь.

Гедеон со своими волами и плугом продвигался медленно. Издали они выглядели одним целым, нарисованным черной краской на пустом поле. Мне вспомнились вырезанные из дуба фигурки на щипцах некоторых домов в Лаллингфорде, которые казались черными на фоне неба. От волов поднимался пар, и облако пара двигалось вместе с ними, так что волы и Гедеон были замкнуты в круглую раму, будто картинка, которую кто-то двигал по голому полю взад-вперед.