Книга Золотое проклятье, страница 19 – Мэри Уэбб

— Будешь копать им картошку, помогать на покосе, ходить за плугом… иногда. Бегилди – лодырь, каких мало, палец о палец не ударит, знай себе носится со своим ведовством. Витает в облаках! От любой хворобы есть у него средство, только не от лени. А ты сильная. Лопатой орудуешь почти наравне со мной. Тем и отплатишь ему – отработаешь. В общем, если ты согласна, нынче же вечером надень свое черное платье и сходи к нему спросить: возьмет он тебя в ученицы?

Брат пошел косить, а я занялась своими делами с новой охотой и чуть было не стала напевать, но вовремя вспомнила о бедном отце. Я радовалась, что буду учиться, ведь это как отворить большое окно. И чего только не увидишь в том окне, поди знай!

Когда я понесла Гедеону обед по тропе через грачовник, то вдруг подумала, что мы еще не известили грачей о смерти в доме. Таков обычай. У нас говорят: если сам не расскажешь грачам, что стряслось, они разобидятся, загрустят и позабудут дорогу к своему гнездовью. И в скором времени все твои вязы осиротеют, и брошенные гнезда будут торчать средь ветвей, как огромные черные плоды, пустые, безмолвные, позабытые. И хотя грачи доставляют немало хлопот, лишиться их – дурная примета: вместе с ними из дома уйдет и достаток. Я напомнила Гедеону об этом поверье, и мы вместе пошли к грачовнику.

Там росли высоченные вязы – других таких я нигде больше не видела: вязы обыкновенные и вязы шершавые. Под ними было темно от летней листвы над головой, а на земле расстилался зеленый ковер – чистотел отцвел, колдуни́ца еще только собиралась цвести. Цветочные листья побелели от птичьего помета. День стоял жаркий, душный, безветренный, слабое дуновение было заметно лишь в самых верхушках крон, и время от времени сверху слышалось сонное карканье. В такие дни после чая, умывшись, я любила наведаться к грачам. Особенно любила ходить в Вознесеньев день – посмотреть, работают они или нет, а то говорят, будто на Вознесенье ни один грач не работает. И верно, я ни разу не видела, чтобы они хоть маленький прутик принесли в гнездо. Казалось, птицы оставляли мирские заботы и проникались святостью этого дня, и каждый восседал на своем дереве, как пастор на кафедре.

— Здорово, грачи! – крикнул Гедеон. – Отец умер, теперь я тут хозяин, вот пришел вам сказать, что вы можете и дальше жить в своих домах, я не дам вас в обиду и, кроме моего ружья, вам бояться нечего, так что оставайтесь с миром, милости просим!

Грачи смотрели на него сверху, высунувшись из гнезд, и, едва он закончил речь, поднялся шум от множества крыльев, и все птицы взмыли в синее небо с громкими криками, словно совещались промеж собой. Через короткое время они прилетели назад и уселись, строгие и притихшие. Мы поняли, что грачи решили остаться.

Когда мы вернулись на покос, Гедеон стал оттачивать бруском косу да посмеиваться:

— Это хорошо, что они останутся. Люблю пироги с грачатиной!

Он взмахнул косой, и трава – худосочная, пополам с ромашкой – полегла, слабо охнув. Из-за того что трава здесь была редкая, коса проглядывала сквозь нее, и, прежде чем скошенная полоса ложилась наземь, видна была вспышка стальной молнии. Теперь мне чудится в этом образ смерти – смерти как промысла Божьего, ибо смерть всегда ходит рядом, пока не настанет наш час полечь под ее косой, и тут нет никакой жестокости, так даже лучше для нас: не надо нам больше расти на лугу, пора на покой, на Божье гумно, под теплую соломенную кровлю Его неистощимой любви и милости.