Книга Золотое проклятье, страница 21 – Мэри Уэбб

— Ах, мама, мама! – взмолилась я. – Не надо плакать над тем, чего не исправишь! Ну не плачь, не плачь, голубка моя. Посмотри на меня: я же совсем не печалюсь. Ну полно, перестань, мой ягненочек! – Я часто звала ее так, уж очень маленькой и беспомощной она мне казалась. – Не мучай себя. Послушай, что я тебе скажу. Мне все равно. Подумаешь, заячья губа! Мне все равно, все равно! – Я выскочила из дому, кинулась за калитку и побежала по лесной тропе, рыдая навзрыд.

От моего рева птицы пугались, и то справа, то слева слышался шум крыльев, а впереди, на поляне, меня услыхал кролик – выскочил на середину тропы и сел, подняв кверху лапу, как истый христианин: ни дать ни взять пастор, благословляющий прихожан! Вот только его двоюродный брат-заяц послал мне не благословение, а проклятие. Спрашивается, почему? Сам по себе удумал или дьявол его направил? Или на то была Божья воля, чтобы вовек не видать мне ни мужа, ни камышовой люльки? В последующие годы я часто думала, как это странно: гнуть спину и в будни, и в праздники, дабы хватило денег исправить то, что испортил мне глупый заяц. (На исправление заячьей губы нужна уйма денег, я уже знала.) Смеяться тут или плакать? Мне вспоминалась осенняя темень, когда куропатки взлетают с промерзшего болота и летят над жухлым вереском под стылым небом – летят и хрипло хохочут. Бессердечные старики смеются так над несчастьем врага. И благонравные городские леди, важные, как гусыни, оттого что ходят в цветастых шелках и рожают детей от законных супругов, смеялись вот так же, уткнувшись в свой веер, когда посещали тюрьму – поглядеть на порку красивой блудницы. Наверно, так мог бы смеяться бедняга, истекающий кровью от ран, которые получил в боях за своего короля, и, пока священник читал бы молитву над ним, умирающим, явился бы вдруг гонец со словами: «Король жалует тебя графским титулом и просит к себе во дворец».

Да, вот как смеются куропатки – и как я сама смеялась в те дни. А теперь я мирно сижу в своем доме, между окном и очагом; в чайнике заваривается чай для того, кто еще до заката вернется после своих трудов; и горы за окном вершинами упираются в облака; и когда я смеюсь, то смеюсь беззаботно, как дятел по весне. Он очень смешливый, наш дятел, он у нас весельчак. Сядет на вяз и смеется от радости, что все дерево зазеленело. А то сядет на рябину – и смеется, что она еще голая, только черные почки без листьев. Или перелетит на дуб – и прямо лопается от смеха, что молодые листочки такие бурые! Ужасно смешлив этот дятел, и смех у него чистый, здоровый, как ядреный орех. И если в конце долгой жизни мы способны вот так же смеяться, значит мы жили на свете не зря.

Но в тот давний вечер я смеялась, как куропатка, и сердце мое бунтовало.

А все же мысль об учебе согревала мне душу. Еще и потому, что грамота давала управу на Гедеона: станет чересчур притеснять меня или маму, пусть не ждет тогда скорой помощи с письмами и счетами… Я бежала по берегу в своих лучших туфельках – едва касаясь земли, мнилось мне, – и думала о том, как буду зарабатывать на лекарство, которое превратит меня в сказочную красавицу, и о том, как у меня появится жених и в церкви трижды объявят о нашей скорой свадьбе, а после в другой церкви объявят о другом событии, пока я буду сидеть в своем собственном доме, в кресле-качалке, с моим малышом на руках, таким толстеньким, спокойным и важным, что с ним не могли бы сравниться самые распрекрасные восковые французские куклы, о которых мне только рассказывали, но которых я никогда не видела (а мне так хотелось иметь красивую куклу!). На воде плавали камышовые курочки, каждая со своим выводком цыплят позади – птенцы следовали за мамашей, будто на привязи, и я загляделась на них с умилением. Потом меня насмешил самец цапли. Он со своей женушкой жил на другом конце озера, где у них было гнездо, но сейчас он стоял по колено в воде среди белых кувшинок, словно вдруг одурел и перестал понимать сам себя. Позже у Гедеона не раз бывал похожий вид, когда он хотел заговорить с Джансис и не мог найти слов или когда он повязывал свой лучший шейный платок перед зеркалом, купленным на деньги от второй продажи шерсти, уже после того как увидел Джансис в розовом свете: смотрится, смотрится на себя, и все ему что-то не так.