Книга Золотое проклятье, страница 109 – Мэри Уэбб

Утро выдалось свежее, ясное; по ветреному небу на жнивьё потянулись грачи – они тут и там садились на землю с ленивым довольным карканьем. По пути в молочню я задержалась у гумна, чтобы снова возблагодарить Бога за урожай. Отчего я тогда вспомнила те слова из давно прочитанной книги – про золотую отраву? Отчего подумала о недобрых колосьях, которые люди собирают с полей вместе с хлебом и хранят как большую ценность, хотя опасны они не меньше, чем ядовитый сорняк в стоге сена? Отчего сердце сжалось от ледяного предчувствия, когда вокруг было тепло и отрадно? Так иногда в осенний вечер ты угадываешь ночной заморозок, когда георгины в саду еще пышно цветут – ни один лепесток не увял, – когда пурпуровые и золотые головки гордо вздымаются над оградой и к ним слетаются пчелы… А ты уже знаешь, что наутро все будет по-зимнему печально.

Тем же вечером, как поведала нам Джансис, миссис Бегилди передала мужу выдуманную просьбу своей родственницы, и на другой день после нашего праздника урожая Бегилди взял свой ясеневый посох и важно тронулся в путь, с тем чтобы найти седьмого ребенка и вернуться с заветным хлебом. Я сказала, что некрасиво так обманывать беднягу, но Джансис меня успокоила:

— Ничего страшного! Ему это в радость, а если он вдруг отыщет седьмого ребенка, мы заплатим ему. О чем тут беспокоиться?

Джансис была до того хорошенькая, ну прямо розовый бутончик! Она задержалась у нас, помогла мне вымыть посуду, а потом, пока я занималась своими делами, села на кухне что-то шить к своей свадьбе. После чая она собралась уходить, и Гедеон бросил ей:

— Смотри не забудь!

Она сделалась вся пунцовая, точно цвет кипрея, и убежала по лесной дорожке.

А после ужина Гедеон как бы между прочим сказал мне:

— Я вернусь поздно, Пру. Будешь ложиться, повесь ключ над дверью в конюшню.

Я сказала «ладно» и ни о чем не спросила, но увидела, что он тщательно выскоблил бритвой лицо и надел свою лучшую одежду. Ну ясно, подумала я. Не важно, на какой день пастор назначит свадьбу, свадьба будет у них теперь. И я сорвала ему розу в петлицу. Брат ужасно смутился, однако я объяснила ему, что таков, мол, обычай, если парень идет на свидание с невестой почти накануне свадьбы. Он проглотил это – поверил, будто я ни о чем не догадываюсь, и, звонко насвистывая, зашагал по лесной тропе, где листья уже начинали буреть и краснеть, и отовсюду слышались тихие вздохи, и земля пахла осенью, и с деревьев со слабым стуком падали коричневые улитки – словно нарочно для того, чтобы мальчишки могли вволю играть в конкеры. Грустно, так грустно было думать о лесной тропе, когда высокая фигура Гедеона скрылась из виду! Мне остался только вечный плеск озера, да постукивание лодки о ступени, да уханье совы. Но отчего же мне так грустно, спрашивала я себя, ведь скоро свадьба, и красные розы снова цветут, и хлеб вывезли весь, и сердце твердит мне: «Учитель здесь!» А меня гложет тоска, как будто что-то умерло. Я не знала ответа и пошла проверить, все ли в порядке. Мама мирно спала – едва приметный бурый холмик посреди огромной кровати. Бендиго ночевал в конюшне, в тепле: к старости он стал бояться холода, и мы запирали его на ночь, не дожидаясь октябрьских заморозков. Вроде бы все хорошо. Откуда же эта тревога, словно разлитая в воздухе? Я скоро узнала, увы, хотя еще какое-то время мы жили своей обычной жизнью.