Книга Золотое проклятье, страница 108 – Мэри Уэбб

— Вот ты где! Не танцуешь?

— Нет.

— Почему?

— Я не как все.

Он немного подумал и заговорил о другом:

— Ладно, мне надо идти. Я уезжаю на десять месяцев в Лондон, буду изучать цветное ткачество. Потом смогу работать на дому – не поденно, а сдельно, – и не обращать внимания на Гримбла с его шайкой. Цветное ткачество приносит хороший доход, достаточно просто раз в несколько месяцев отсылать с почтой готовые заказы.

— Когда это будет! Когда еще вы вернетесь домой! – сказала я, чувствуя, что иду ко дну.

— На будущий год, к следующей августовской ярмарке. Я вернусь и приду потолковать с тобой кое о чем, Пру Сарн.

— Не забудете?

— Это вряд ли.

— Что ж, храни вас Бог, – сказала я.

— И тебе того же. – Он хотел было уйти, но потом снова повернулся ко мне и прибавил: – А зря не танцуешь! Девушка с фигурой как у феи яблоневого цвета не должна себя прятать! – Он тихо засмеялся и пошел своей дорогой.

Значит, он все знал про Венеру! Мне стало так стыдно, что я потеряла дар речи. И ужасно обозлилась на Джансис: конечно, это она рассказала ему! Хотя подруга ни в какую не хотела сознаться, только глупо хихикала и повторяла, что, должно быть, ткач разглядел сквозь одежду мои стройные формы, отчего я еще больше совестилась и досадовала.

Мама устала и попросила меня отвести ее в постель. Уложив маму, я выглянула в окно на сенной двор и гумно. Из темноты ясно выступала только одна большая скирда, остальные только угадывались. Внезапно из-за угла дома показались Гедеон и Джансис, и, пока они медленно шли под окном, целиком поглощенные друг другом, я услыхала, как Гедеон говорил:

— Ну нет, Джансис, что мое – то мое, я должен быть в этом уверен. Завтра вечером, когда твой отец выйдет из дому, отопрешь мне дверь и станешь моей.

Ее ответа я не услышала – они прошли дальше, и, кроме того, я сразу отпрянула от окна: сама ненавижу тех, кто подслушивает. Но братец-то мой хорош – ишь чего удумал! Не мог недельку подождать, так-то он доверяет своей любимой. Потом я смягчилась: в конце концов, что за беда, неделей раньше, неделей позже, ведь они все равно повенчаются. К тому же, как ни посмотрела бы на это святая Церковь, меня не могло не радовать, что Гедеон хоть раз в жизни дал волю какому-то человеческому чувству. Иногда он бывал уж слишком невозмутим, точно замороженный. Когда все разошлись и мы отнесли рабочие инструменты в сарай, подальше от росы, уже начинало светать. Я поднялась на чердак и села писать в свою книжку. Но сперва взяла лист бумаги и старательно вывела на нем: «Фигура как у феи яблоневого цвета».

— Это он обо мне, – повторяла я снова и снова, – о несчастной Пру Сарн!

И на душе становилось теплей и радостней, как от веселого огня в камине. Ибо что может быть отраднее на земле – и даже на небесах, если на то пошло, – чем понравиться тому, кого ты зовешь своим другом сердечным, своим господином? Я перестала гадать, сильно ли беспокоит его моя заячья губа: судя по всему, моя губа его вовсе не беспокоила. И мне вспомнилась одна мысль, высказанная им, когда мы вместе смотрели на стрекоз, – о пороке. Все дело в том, как ты об этом думаешь, сказал он: если правильно, то и порока не будет! Он отпадет, точно старая стрекозья оболочка. Зачем же снова потом искать пустую скорлупу? Ее больше нет, забудь о ней и любуйся прекрасным крылатым созданием! Наверно, он говорил обо мне – так он меня видел. Моя уродливая заячья губа, или, иначе, мой грех, мой порок, в котором я неповинна, – ничто в сравнении с тем, кто я есть, ибо во всем остальном я беспорочна, и хороша, и по сердцу ему. Я долго плакала от радости. Меня захлестнула волна счастья, словно новая кровь влилась в мои жилы, такая чистая, здоровая, сильная, что, казалось, она лучше всяких врачей могла исцелить мой недуг. Возможно, не просто казалось: с того дня губа моя стала менее заметной.