Книга Золотое проклятье, страница 104 – Мэри Уэбб

Я навострила уши, повертела головой туда-сюда, но все промолчали.

Тогда он медленно, с потаенным смешком и вместе с тем как-то вкрадчиво произнес:

— Полно, полно, голубушка! Больше никто тебя не тронет.

Вся твердая мужская сила собралась в его глазах, смотревших на меня в упор. Значит, он слышал! На краю смерти людям иногда дано слышать. Он услышал и запомнил мои слова, когда я прижала его голову к своей груди и мое сердце разрывалось от любви. Что я могла ответить ему? Ничего. Куда мне было спрятать свое горящее лицо от его неотступного взора? Некуда.

— Эй, ткач! – окликнули его. – Телега пришла, ты нас задерживаешь!

— Я не знал материнской любви и не знаю любви сестры или милой девы… – Он говорил очень тихо, но так искренно, что голос его проникал прямо в душу. – А если б и знал, я позабыл бы о них в тот миг, когда ты сказала мне эти слова, Пру Сарн!

Он резко повернулся и пошел грузить хлеб.

Что за день! Золотой? Поистине золотой! Я без устали собирала колосья, и мне чудилось, будто каждая новая охапка – драгоценный дар небес, райское сокровище. Почти все поля были дочиста убраны, и мы наконец сели выпить чаю в теньке под изгородью. Солнце спустилось, и тени удлинились, однако прохлады в воздухе не прибавилось: стоял один из тех сентябрьских дней, когда тебе кажется, будто все накопленное за лето тепло готово без остатка излиться в любви к золотым хлебам.

Вечером мама начала бить в поднос, призывая меня помочь ей с самоварами. Солнце уже садилось, пиво в бочонках едва покрывало дно, мужчины загружали последнюю телегу. Я отпустила Тима, который целый день преданно охранял столы, чтобы малец побежал в поле и вернулся сюда на возу, гордо сидя на самом верху вместе с другими детьми. Мы вынесли самовары, выкатили бочку домашнего доброго, крепкого эля и принялись нарезать мясо и хлеб.

Еще доносились крики с полей. Но вот появился последний, и самый большой воз, запряженный белыми волами Джансис и волами погонщика из Плаша. Старик Каллард правил, а дети и Джансис сидели на горе снопов и размахивали зелеными ветками и букетами маков. Рядом степенно шагал Гедеон. Он словно бы стал еще выше ростом, и на лице его расплывалось довольство.

Ах, боже мой, слезы так и брызжут из глаз! Слезы радости в память о тех слезах, что навернулись тогда у нас с мамой, пополам с горькими слезами из-за всего, что случилось потом. Если бы посреди того золотого дня откуда ни возьмись налетел ветер, и тревожно зашумели деревья, и на небо набежали черные тучи, и кругом потемнело, и грянул гром, и молнии засверкали – это было бы не так страшно и неожиданно, как ужасная буря, постигшая нас очень скоро.

Последний воз прибыл, за ним – с песнями и криками – все наши помощники. У въезда на гумно их встречал пастор, дабы благословить хлеб; позади стояли мы с мамой.

— Люди добрые! – воскликнул пастор. – Возблагодарим Бога за хлеб насущный!

И все загудели в ответ:

— Благодарим Тебя, Господи!

— Благослови Господь сей хлеб и Сарна, хозяина сей земли, и пусть его добрые дела вернутся к нему, яко голуби к голубятням своим.

— Аминь! – хором сказали люди.

— От имени миссис Сарн приглашаю всех в сад на трапезу.

Гедеон выступил вперед и торжественно объявил:

— Урожай убран, друзья, примите мою благодарность! Отныне каждый, кто протянул мне руку помощи, может рассчитывать на меня, и я обещаю вам не остаться в долгу.