Книга Золотое проклятье, страница 100 – Мэри Уэбб

Если говорить обо мне, то я ходила будто оглушенная – не могла оправиться от изумления. Неужто правда?.. «Учитель здесь!..» Неужто правда, что мой господин смотрел на меня без отвращения? Неужто мы с ним и вправду провели столько времени вдвоем у озера среди разноцветных стрекоз? Такая же правда, как хлеб наш насущный, днесь нами вкушаемый? Я мысленно вслушивалась в сказанные им слова, вглядывалась в его черты и умирала от счастья. Ах боже мой, то-то я распевала на ранней зорьке, когда трава еще мокрая после холодной ночи, а тучные нивы колышутся и шумят под порывами утреннего ветра!

Мы так рано шли из дому в поле, что листики цветущей до глубокой осени белой кашки были еще плотно сложены, как и алые звездочки очного цвета. В минуты короткого отдыха я наблюдала за ними и про себя говорила им: что ж вы так медленно открываетесь навстречу солнцу, робкие вы сердца! В полдень мама несла нам обед, семеня по полям в своей черной одежде, точно птичка в траурном оперении, и напевая порой «Барли-Бридж» своим старчески слабым, но очень приятным голосом. И затем, в долгие знойные часы после полудня (по-нашему, «вечер»), я следила за тем, как звездочки очного цвета постепенно опять закрываются и листики белой кашки складываются, пугаясь вечерней росы. Мы с братом по очереди ходили домой доить коров, потом пили чай прямо в поле и снова брались за работу. Я непрерывно думала о Кестере, который вскоре должен был уехать в Лондон осваивать цветное ткачество. И сколько бы ни шептало мне сердце, что от его успехов зависит и мое будущее, я приказывала сердцу молчать: подобные мысли у меня лишь от жаркого света его очей, сам он ничего такого не говорил, и не надо выдавать желаемое за истину! Но ничто не мешало мне мечтать о пятидесяти фунтах, обещанных Гедеоном, и о том, как с их помощью меня в два счета избавят от моего уродства, чтобы к возвращению Кестера я могла предстать перед ним с лицом не хуже, чем у Фелены, только не таким бесстыдным, упаси бог.

Наконец пришел назначенный день, и какой день: небо сияло над головой, словно синяя чаша цвета вустерского фарфора! Добровольных помощников, включая женщин, собралось с полсотни, не меньше. Я встала до зари – нужно было успеть все приготовить: расставить в саду на столах посуду, частично взятую взаймы у соседей, помочь Гедеону вынести во двор бочонки с пивом, чтобы мужчины наполнили свои бутыли перед выходом в поле, и наносить из колодца воды для чая. Видели бы вы наш сад с накрытыми столами! (В такой ясный день я могла не опасаться дождя и накрыла ужин задолго до прихода гостей.) Разноцветные тарелки и кружки, коричневые четвертины хлеба, кубы масла с оттиснутым сверху лебедем, брусочки сотового меда, сдобные кексы, пряники, сыр, варенье и желе, не говоря о копченом окороке на одном конце каждого стола и ростбифе на другом… Даже наш прижимистый Гедеон не пожалел еды ради такого случая. Когда соседи приходят помочь тебе убрать урожай, их полагается накормить до отвала: таков закон, и нарушать его никому не дозволено.

Съезжаться начали рано, оглашая двор праздничным шумом. Каждый фермер прибывал со своими работниками и телегой, запряженной парой лошадей или волов, а то и с двумя телегами разом. Животных украшали цветами и лентами, иногда еще и дощечками с надписями вроде «Удачи нам ныне» или «Благослови Господь сей хлеб». Отрадно было видеть могучих лошадей, начищенных до шелковистого блеска, с густыми щетками на ногах и с такой гордой поступью, что сам Люцифер позавидовал бы: только лошади знали, как долго возничий вплетал ленты в их гривы. Волы тоже выглядели прекрасно – рога их богато украсили, на шеи надели толстые гирлянды из ярких «бородатых» гвоздичек, белой лозинки и пшеничных колосьев. Одним из первых явился мельник на своей повозке со старой упряжной клячей, одно слово – бедняк! Но надо сказать, работали они оба на совесть. Удивительно, сколько груза можно навалить на скромную повозку, если сверху приделать ей «крылья», то бишь широкий настил, выступающий за борта с обеих сторон.