Книга Золотое проклятье, страница 99 – Мэри Уэбб

Прошло много времени, прежде чем я догадалась задать ему вопрос: откуда он знает, что я пишу в своей книжке? Кажется, я вообще ничего не соображала, пока он был рядом.

— Мало ли откуда, – сказал он, – может быть, птичка напела. Или какая-нибудь старушка. Чем не птичка?

— Но мне сдается, вы знаете про меня намного больше. Откуда?

— Видишь ли, Пру, некоторые люди давно тебя знают. И мало кто среди них не любит тебя. Я всего лишь собрал кое-какие колосья на полях их сердец. Думаю, теперь я знаю о тебе почти все, Пру.

От его слов на душе у меня стало покойно. И это благословенное лето в звуке его голоса – и тогда, и всегда! Я обо всем забыла, потеряла счет времени. Ах, боже мой, я забыла о дойке! Но когда на озеро начали опускаться сумерки и вечерний ветерок зашумел листьями в лесу, я засобиралась домой. И тут он сказал:

— Я должен спросить тебя кое о чем.

Он смотрел мне в глаза – мы были почти одного роста, хотя не совсем: он все-таки был повыше.

— Почему в тот день на арене ты сделала для меня то, что сделала? Почему стояла с ножом надо мной, и бегала в Лаллингфорд, и все остальное – лишь бы спасти меня?

Наступила глубокая тишина, которую нарушал только шорох летней листвы да тихий плеск озерной воды. Что я могла ответить? Меж тем на его лице было ясно написано: он не отпустит меня без ответа. И тогда, глядя на кувшинки с их ангелами, я вспомнила, как в день травли быка мысленно назвала себя ангелом-хранителем Кестера.

— Ну, не знаю, просто в тот день я стала вашим ангелом-хранителем, – промолвила я наконец. – Такой уж достался вам ангел – убогий!

— Если когда-нибудь снова захочешь побыть ангелом, только свистни, и я тебя ждать не заставлю.

Несмотря на шутливый тон, его взгляд был строг и серьезен. Мы попрощались, я пошла прочь, а он вдогонку мне крикнул:

— Отнюдь не убогий! Отнюдь!

Никогда в жизни я не видела такого урожая хлебов. К жатве мы приступили с начала августа. Снопы складывали в копны и оставляли на полях, благо погода позволяла, а с окончательной уборкой обещали помочь соседи. В то время был такой обычай: если фермер не мог сам управиться, он скликал соседей, и те в назначенный день помогали свезти хлеб с полей на гумно. Но покамест мы с Гедеоном трудились вдвоем и вставали ни свет ни заря. Ох и лето выдалось в тот год! Поутру в голову ударял душистый запах спелого зерна, и солнце выплывало на чистый, без облачка, небосклон, точно величавый лебедь. Мама ожила, ободрилась, жара прогнала ломоту в костях, а впереди забрезжила надежда, что после сбора щедрого урожая ее наконец избавят от непосильной работы. В пять часов утра она была уже на ногах, накрывала нам завтрак. Мы с братом уходили в поле на целый день, надев на себя, просто для приличия, самую легкую одежку и взяв с собой только деревянные бутыли с некрепким пивом. Такое пиво всегда варилось на жатву. В том году мы наварили пива с запасом, в расчете на соседей, которые придут помочь с уборкой: людей полагалось накормить-напоить.

Когда я вспоминаю то лето, мне кажется, будто мы все жили в беспробудном волшебном сне. Гедеона было не узнать: таким довольным я его не припомню. Он испытывал двойное удовлетворение – от работы до упаду и оттого, что заветная цель с каждым днем приближалась. Ничто на свете не могло порадовать его больше, чем ряды пухлых копен на его собственном поле, чем все эти золотые снопы спелых, налитых колосьев, не тронутых ни жучком, ни мучнистой росой, ни сажистой плесенью. Ему не терпелось сложить хлеб в скирды, но надо было дождаться назначенного дня. Джансис тоже обещала прийти вместе со всеми. Будь моя воля, я усадила бы ее на вершину последнего воза, который по тогдашнему обычаю усыпáли цветами: розово-золотая Джансис смотрелась бы достойным венцом урожая.