Книга Найду тебя. Часть 1, страница 95 – Маша Малиновская

Это глупо. Это плохо. Это совсем не то, что мне нужно.

Это как раз то, что мне ни в коем случае не нужно!

Но… Тело ощущается совершенно безвольным. Оно плавится, как сливочное масло в тепле, растекается в этой странной неге. Вот-вот и я совсем растворюсь…

С трудом осознаю, что уже не стою ногами на твёрдом полу. Мои ноги болтаются, но я двигаюсь сквозь толпу.

Что вообще происходит?

Всё кружится. Мерцает. Мельтешит. Звуки музыки и рёв толпы сливаются в сплошной гул.

А ещё меня начинает мутить.

Вот же срань. Мне надо как можно скорее ощутить твёрдую землю под ногами, потому что меня попросту укачивает.

Я дёргаюсь, пытаюсь высвободься из крепких рук, что удерживают меня, но тут же слышу насмешливый голос Вяземского.

— Ты в дрова, Валькирия. Тебе нужно протрезветь.

— Пусти, — упираюсь руками ему в плечо, но он не отпускает, и мне приходится стукнуть его кулаком в это же плечо, вот только удар получается смазанным и болью отдаёт в запястье.

— Угомонись, алкоголичка, — он снова ржёт, вынося меня на воздух, который я резко втягиваю, и ставит на землю.

Обидное слово хлещет до слёз. Словно кнутом по оголённой коже. Пробивает слишком глубоко — в саму суть моей детской раненой души. И особенно это задевает потому, что… потому что это говорит он. Тот, которому не понять, что такое сидеть в голоде и в холоде, когда твои родители пропили последнее ведро угля, а дрова, которые ты наколола летом в свои одиннадцать, сгорели, потому что пьяный дружбан родителей бросил возле сарая окурок.

Он не знает… не знает!

Как и всегда, когда мне больно, я предпочитаю злится. Свежий холодный воздух отрезвляет быстро, и я, уже довольно твёрдо стоя на ногах, вцепляюсь Вяземскому в футболку.

— Я не алкоголичка, понял?! — шиплю с такой ненавистью, что он выглядит опешившим. — Никогда! Слышишь? Ни-ко-гда меня так не называй, понял?!

Вяземский не двигается, а вот я отпускаю его и, пошатнувшись, отступаю на два нестройных шага. А потом едва успеваю отвернуться, потому что меня мучительно и с жуткой судорогой в животе выворачивает.

— Держи, — Вяземский суёт мне под нос бутылку с водой.

Я не отказываюсь. Глоток воды для меня сейчас — это предел мечтаний.

Мне хреново. Голова не сильно, но кружится, руки дрожат, меня сильно знобит. Желудок больше не выворачивает, но отголоски болезненных спазмов всё ещё при мне.

Я набираю в рот воды, прополаскиваю и сплёвываю. Повторяю несколько раз и только потом пью. Это минералка, чуть с газом, солёная, и сейчас она кажется божественно вкусной и нужной.

Но вода холодная, и теперь меня уже по-настоящему сотрясает. Зубы стучат по стеклянному горлышку, когда я делаю ещё глоток.

Вытерев кулаком слёзы, я наливаю немного воды в ладонь и обмываю рот и нос. Не хочется стоять тут в соплях и слезах.

Да уж, Лика. Вечер — огонь.

Вяземский ушёл. Ещё бы, он ведь у нас брезгливый чистюля, а тут блюющая пьяная девушка. У меня даже смешок срывается, хотя он больше походит на истерическую икоту.

Что ж, и хорошо, наверное. Воды принёс — уже приятно. Зато отвалит теперь, не будет больше поползновений своих озабоченных совершать. Больно надо!

Но… внутри как-то горько вдруг становится. Тоской сжимает в груди.

Я встряхиваю головой и глубоко вдыхаю. Дурость какая!

Прикрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов и медленных выдохов. Это сложно, потому что меня продолжает трясти. Но тут на плечи мне ложится что-то тёплое и тяжёлое.