Книга Чужой ребенок, страница 4 – Элли Чэндлер

— И я говорю: теперь.

— Теперь. — Он усмехнулся. — Слушай, давай честно. Мы с тобой не предохраняемся с позапрошлой осени.

У меня что-то ухнуло вниз.

— Мы не планировали.

— Мы не планировали, — согласился он. — Но и результата нет. Полтора года.

— Серёж, это ничего не значит, у меня был период с командировками, я...

— Кать. — Он смотрел на меня прямо, спокойно, и от этого спокойствия у меня похолодели пальцы. — Проблема с зачатием у тебя. Это надо просто принять и жить дальше.

В комнате стало очень тихо.

Я потом много раз возвращалась к этой секунде. Я разбирала её по кускам: интонацию, паузу, то, как он даже не отвёл глаза. Он произнёс это без злости. Он произнёс это, как оглашают результат, известный ему давно и обдуманный в одиночестве.

Я держала лицо. Меня учили держать лицо на переговорах, и оказалось, что дома это работает точно так же — тело слушается, спина прямая, голос выходит из горла целым.

А под этим у меня рушилось.

Полтора года. Он полтора года считал во мне поломку и молчал. Он ложился со мной, обсуждал ресторан и список гостей, вычёркивал коллег — и держал внутри готовый диагноз. Мне стало стыдно за собственное тело раньше, чем я успела возразить. Вот что он сделал одной фразой: я начала оправдываться перед ним за свой организм.

— Ты у врача был? — спросила я.

— В смысле?

— Ты сдавал анализы?

— Кать, ну зачем.

— Затем, что это делают вдвоём.

Он выдохнул через нос и потёр переносицу.

— Вот. Вот об этом я и говорю. Я один раз сказал вслух неприятную вещь, и мы уже сидим в скандале. Ты понимаешь, почему я молчал полтора года?

— Ты молчал полтора года?

— Я тебя жалел.

Он встал, забрал бокал и ушёл на кухню. Я осталась на диване перед чёрным экраном.

Через полчаса он вернулся, сел рядом, притянул меня к себе за плечо и сказал в макушку:

— Прости. Я устал. У меня три сделки висят, и я срываюсь.

Я кивнула ему в грудь.

Вот это я себе и подсунула: у него квартал, у него сделки, он сорвался. Люди срываются. Я подписала себе это объяснение и заверила собственной подписью, и оно продержалось ровно до вторника.

Вика приехала во вторник с тортом.

— Отмечаем! — Она сунула мне коробку прямо в дверях. — У меня первый протокол стартовал. Мне вчера кололи, я теперь официально в процессе.

— Проходи.

Она разулась, прошла в кухню, поставила чайник, достала тарелки из верхнего шкафа. Она знает мою кухню наизусть. Восемь лет.

— Ты бледная, — сообщила она, разрезая торт. — Серьёзно, Кать, ты вообще спишь?

— Сплю.

— А по лицу не скажешь. — Она положила мне кусок побольше. — Свадьба?

— Свадьба.

— И только?

Я взяла вилку и промолчала. Вика умеет ждать. Она села напротив, подпёрла щёку ладонью и молчала вместе со мной секунд двадцать.

— Поругались, — сказала она.

— Немного.

— Из-за чего?

— Из-за детей.

Вика опустила вилку.

— Ох. — Она произнесла это протяжно, с сочувствием, и сочувствие вышло тёплым. — И что он сказал?

Я не собиралась пересказывать. Я услышала собственный голос со стороны и удивилась.

— Сказал, что проблема во мне.

— Вот прямо так?

— Прямо так.

Вика откинулась на спинку стула. Помолчала. Потом наклонилась вперёд и накрыла мою руку своей.

— Кать, ты только не обижайся на то, что я скажу.

— Говори.

— Мужики в его возрасте, с его деньгами, с его положением... — Она поморщилась, подбирая. — Они начинают искать разнообразия. Это физиология. Он вкалывает, он весь на нервах, ему хочется, чтобы кто-то на него смотрел восторженно. А ты партнёр. Ты равная. С тобой надо разговаривать.