Книга Свадьба в Чертолесье, страница 97 – Полина Луговцова

Гордей окончательно утвердился во мнении, что она сошла с ума, но на всякий случай тоже прислушался, мало ли что. Прислушался и похолодел. Где-то глубоко в лесу, в той стороне, где деревья росли больными и хилыми от того, что стояли на болотных кочках, раздавался смех — многоголосый, дикий и радостный. Он гулко разливался над лесом, и в нем слышались отдельные голоса, звонкие, задорные, словно там полным ходом шло какое-то большое празднество вроде масленичных гуляний. Внезапно всеобщий шум прорезал тонкий девичий голос, пронзительный и тревожный. Уже через мгновение он стих, и, как ни прислушивался Гордей, больше ничего похожего не слышал, да и смех становился все менее реальным. В конце концов Гордей решил, что ни смеха, ни голосов вовсе не было — все это ему почудилось в шуме ветра и скрипе деревьев.

«В этом лесу всегда что-то чудится», — подумал он и пошел дальше, не оглядываясь. Каждый шаг давался ему с трудом, словно на ногах повисли пудовые гири, но дело было не в старости или усталости, а в тайне, что непомерным грузом давила на него уже два десятка лет. Ритм биения его сердца, учащенный и сбивчивый, напоминал ему о скоротечности жизни и неминуемой кончине, однако куда сильнее он тревожился о том, что хранимая им тайна может раскрыться раньше, чем пробьет его последний час. Тогда не избежать ему страшного позора и постыдной расправы, а это было для него куда хуже смерти.

Однажды эта тайна едва не выплыла наружу из-за проклятого этнографа, который всюду совал свой нос и пронюхал-таки кое-что, но Гордей вовремя принял меры, и тот не успел растрезвонить об этом всему свету. Двадцать лет минуло с тех пор — казалось бы, солидный срок, способный превратить любую тайну в окаменелость, которой суждено вечно покоиться в потемках тихого омута хранящей ее души, но подспудно Гордей всегда знал, что все тайное рано или поздно становится явным, и сколько веревочке ни виться, а конец будет. И когда это случится, ему хотелось бы находиться как можно дальше отсюда — желательно, на том свете.

Он шел по деревне, вдыхая родные запахи — старого дерева, свежего хлеба, забродивших ягод. Стены изб, сложенные из толстых бревен, казалось, вздыхали и шептали что-то похожее на голоса из далекого прошлого — голоса тех, чьи тайны он хранил. Гордей любил свою деревню и всегда заботился о ее благополучии. Сельчане это знали и боготворили его — искренне, без притворства, однако он не сомневался: стоит им узнать то, что раскопал этнограф, и они все как один проклянут своего благодетеля.

От этих безрадостных мыслей голова у Гордея загудела, а поток воспоминаний, которые он предпочитал не ворошить, продолжал подниматься из глубин памяти.

Ему вспомнился Альберт Станиславович — долговязый очкарик с огрызком карандаша за ухом и толстой тетрадью под мышкой, которую он то и дело выхватывал оттуда и принимался торопливо записывать что-то или перелистывал длинными и тонкими, не знавшими тяжелой работы пальцами, вечно перепачканными синими чернилами. Этнограф ходил по деревне, как призрак, появляясь из ниоткуда и исчезая в никуда, донимал сельчан вопросами, и все они были об одном и том же: о верованиях, обрядах, обычаях. Но больше всего его интересовало место, куда люди боялись ступить — Чертолесье: уж очень хотелось ему разузнать, почему опустела деревня, кто там жил раньше, куда они ушли. Отвечали ему неохотно, намекали, что место это гиблое и жители не покинули свою деревню, а сгинули из-за нечисти. Альберт Станиславович не верил, хотя и записывал — байки он тоже собирал, а однажды взял и огорошил всех, заявив, что решил пожить в Чертолесье некоторое время. Как ни отговаривали его сельчане, как ни стращали жуткими байками, он все равно ушел. Долго его не было, все думали — не вернется, а потом и вовсе забыли о нем. И вдруг в один прекрасный день появляется он, жив-здоров, и даже умом не тронулся. Чудеса! Но Гордей нутром почуял — что-то неладно, и его опасения подтвердились, когда этнограф пришел к нему, чтобы поговорить с глазу на глаз.