Книга Свадьба в Чертолесье, страница 67 – Полина Луговцова

Алиса сидела на лавке у печки, кутаясь в простыню. Ее била дрожь несмотря на то, что печка еще дышала теплом. Мирон заметил влажный блеск в ее глазах, и чувство вины вонзилось в его сердце осиным жалом: ведь это из-за него Алиса очутилась здесь, и теперь ей приходится страдать от нападок его односельчан. Но почему они такие бессердечные?! Вместо того чтобы проявить к ней сострадание или хотя бы терпимость, они ведут себя, как дикари! Даже бабушке Ульяне досталось: пытаясь заступиться за Алису, она лишилась дара речи. Уж не хватил ли ее удар?! Мирон надеялся, что нет, ведь кроме языка, у бабушки, кажется, больше ничего не отнялось. Если же онемел только язык, то дело поправимо: Мирон еще помнил, как называлась та настойка, которой бабушка лечила его в детстве от похожего недуга. Однако, если недуг тот же самый, значит, бабушка произнесла какую-то ложь. Что же она такого сказала? «Ежели хворь отступает, разве ж это скверна? Чудо на ваших глазах свершилось! Узрите и возрадуйтесь!» — вспомнил Мирон. Выходит, бабушка Ульяна сама не верила в то, что говорила. Неужели она тоже считает Алису ведьмой или чертовкой?! Похоже, что так, и хотелось бы знать, почему. К сожалению, сейчас у бабушки ничего не спросишь. Остается надеяться на то, что лечебное снадобье поможет ей вновь заговорить.

Мирон прошел в кухню, сдвинул в сторону лоскутный коврик, прикрывавший люк в подполье, и, захватив с собой лампу, спустился вниз. Добравшись до кладовой, он отыскал там закуток с полками, где хранились всевозможные зелья и сборы для отваров, и принялся перебирать глиняные крынки, туески и пыльные склянки, заткнутые тряпицами разных цветов. По цвету и количеству узелков на тряпицах Мирон отыскал нужное средство и вернулся наверх.

Бабушка Ульяна дремала на своей лежанке за печкой. В полумраке ее лицо, освещенное лишь слабым огоньком масляной лампы, казалось восковым, неживым. Мирон, склонившись над ней, оцепенел на мгновение от мысли, что она умерла, но потом заметил пульсирующую жилку на ее виске и с облегчением выдохнул. Он растормошил ее, усадил на лежанку, подоткнув ей под спину подушки, и откупорил пузырек с мутной жидкостью. Оттуда пахнуло можжевельником, полынью и еще чем-то терпким и горьким, вызывающим неприятный привкус на языке.

— Пей, бабуль! — Он поднес пузырек к ее губам, и она послушно глотнула. — Помнишь, как ты меня в детстве отпаивала? А когда язык развязался, сорок раз заставила повторить «не буду врать». Я с тех пор не соврал ни разу! Давай-ка еще глоточек, — попросил он, но бабушка Ульяна, поморщившись, оттолкнула его руку с зажатым в ней пузырьком.

— Довольно! — сорвалось с ее губ к великой радости Мирона.

— Вот и хорошо! — Он погладил бабушку по голове. — Ну надо же, как быстро средство подействовало! Наверное, твоя ложь была совсем маленькая.

Бабушка Ульяна вздохнула, закрыла глаза и откинулась на спину. Мирон немного постоял рядом с ней, вслушиваясь в ее хриплое неровное дыхание и глядя на дрожащие веки, а затем вернулся к Алисе.

— Тебе тоже пора отдохнуть, — сказал он, поднимая ее на руки. — Бабушка Ульяна приготовила для тебя чистую постель в комнате моих родителей. Теперь эта комната твоя. Можешь спать спокойно, никто тебя не потревожит.

Он пересек просторную чистую горницу с множеством окон и вошел в крошечную спаленку, отгороженную от горницы ситцевыми занавесками. По сути, это был просто темный угол с большой деревянной кроватью, сундуком и двумя стульями, один из которых стоял в изголовье кровати, а другой — в изножье. Откинув одеяло из пестрых лоскутков, Мирон осторожно уложил Алису на кровать, застеленную льняной простыней, выбеленной до молочной белизны, и, укрыв ее до подбородка, на мгновение задержал ладонь на плече девушки.