Книга Психотомия, страница 19 – Игорь Артюхов

— Он говорит – надо через тело работать. Через дыхание, через напряжение, через ощущения. Чтобы Максим чувствовал границы, понимал, что он есть, что он отдельно. Не таблетки, не уколы… Хирурги вообще говорят, надо желудок ушивать, а в психушках только и умеют – закалывают до состояния бревна.

Она замолчала на секунду, теребя край платка, и Ознобин вдруг заметил, как дрожат её пальцы.

— А что именно вы делаете у этого специалиста? – спросил он, хотя уже догадывался, что услышит что-то странное, почти бредовое.

Женщина отвела глаза, потом снова посмотрела на него так растерянно, затравленно, как зверёк, который забился в угол и не знает, бежать или остаться.

— Он учит его представлять, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Закрыть глаза и думать, что живот – это болото. А потом речка приходит и вымывает это болото. И тогда живот перестаёт болеть и не будет раздуваться. И Максим после сеансов спит хорошо. Правда, хорошо. Спокойно. Не просыпается.

Она внезапно замолчала, словно решая, стоит ли продолжать, а потом заговорила быстро, сбивчиво. Сначала она записалась к участковому педиатру. Отсидела очередь, зашла, а врач даже головы не подняла, но хотя бы спросила, что случилось. Мать начала рассказывать про постоянный голод, про набор веса, про боли в животе, но договорить не успела, потому что педиатр перебила: температура есть? Рвота кровью? Нет? Тогда к психиатру!

Потом прикрепилась к другой поликлинике, подальше. Там врач даже сесть не предложила, выслушала про голод и живот и сказала, что раз температуры нет, то, наверное, газы, и вообще ребёнок полный, нужны диета и спорт. А когда мать заговорила про этот неутолимый, бесконечный голод – что Максим готов есть всё, что не прибито, и просит ещё, – врач только отмахнулась и сказала, что у всех сейчас стресс, и посоветовала пустырник. Ни анализов, ни направлений.

А Максиму становилось хуже. Он всё чаще просыпался по ночам и бродил по кухне. Утром она находила его перед открытым холодильником. На полу валялись огрызки, фантики, вылизанные йогуртовые стаканчики. Однажды он съел пачку масла, ложку с горкой соли и замороженные пельмени за один раз! Она стала прятать еду, запирать шкафчики на замки, но он находил, открывал, вытаскивал. Иногда его рвало, но это его не останавливало – через час он снова просил есть, глядя на мать этими узкими, масляными глазами и тянул руки.

— Он после сеансов спит хорошо, – мать немного успокоилась и погладила Максима по голове, убирая слипшиеся волосы со лба. – Он хотя бы здесь, рядом со мной.

В какой-то момент Игнат присмотрелся к лицу и понял: у его пациента не просто косоглазие, а мальчик постоянно куда-то оглядывается. Врач проследил за взглядом мальчика, обернулся и заметил шкаф, где на полке среди книг стояла старая деревянная коробка в чёрно-белую клетку.

Ребёнок внезапно вскрикнул. В этот момент под пальцами Ознобина в правой подвздошной области шевельнулось что-то твёрдое и острое, едва различимое сквозь толщу жира. Мальчик заплакал – громко, по-настоящему, впервые за весь осмотр. Доктор убрал руку.

— Ты что-то проглотил? – спросил он, глядя в заплаканное, красное лицо.

Максим всхлипнул, шмыгнул носом и вдруг вытянул руку в сторону шкафа, стоявшего в углу комнаты. Палец его дрожал, тыча в полированную дверцу.