Книга Психотомия, страница 18 – Игорь Артюхов

— Привет. Как тебя зовут? – спросил Ознобин.

— Максим, – с трудом ворочая массивной нижней губой, выдавил пацан.

— Сколько мальчику лет? И какой вес? – он отошёл на шаг и вполголоса обратился к матери.

— Десять… Весит восемьдесят, – женщина опустила глаза и сухо всхлипнула.

— Вы наблюдаетесь?

— Мы ходим к… Специалисту. Всё было нормально, но сейчас у него болит живот. И не перестаёт, понимаете? Такого раньше не было.

— Что он съел?

— Кормила я его… Гуляш. Совсем лёгкий, нежирный. И ещё… корейка запечённая… Свиная, – говорила мать, запинаясь, с дрогнувшим голосом, будто она сама испугалась того, что сейчас скажет.

Игнат вместе с матерью уложили ребёнка, и он начал осторожно прощупывать живот – мягко, по кругу, спрашивая, где болит, где отдаёт. Пацан стонал, но терпел, только кусал губу.

Чем дольше он собирал анамнез, тем яснее видел: тут точно нужна госпитализация. Пацан всё время тыкал пальцем то в живот, то в бок, сбивался, пытаясь ухватить мать за руку. Сам он почти не произносил ничего членораздельного, только мычал. Ознобин спросил, где именно болит, Максим только закатил глаза и заныл – глухо, по-щенячьи, и снова ткнул пальцем куда-то в район пупочной области.

— А как часто вы его кормите? – спросил он, не глядя на женщину.

— Строго три раза в день, и только под личным присмотром, – ответила она, глядя в точку на стене над головой сына.

— Почему под присмотром?

Она помолчала, потом пустила слезу – одну, вторую – и выдавила:

— Он всё подряд тащит в рот. Бумажки, монетки, игрушки… Постоянно твердит, что голодный. Только и успеваю изо рта выхватывать.

Ознобин на секунду замер. Извилины обдало чем-то волнительно-тёплым и тревожным, будто над оболочкой вспыхнуло зарево, и по черепу заметались золотистые мушки. Он пригляделся к пациенту, но теперь уже не как к животу, который болит неизвестно где, а как к картинке из учебника, который он когда-то листал без тени реального интереса, ведь такие редкие болезни практически точно невозможно встретить. Игнат осмотрел пациента ещё раз: маленькие ступни в вязаных колготах, пальцы на них короткие, растопыренные; речь какая-то мятая, будто язык не помещается во рту; глаза узкие, с опущенными уголками, и один постоянно косит куда-то в сторону.

Он начал аккуратно выуживать детали: про вес при рождении, про попытки учиться в школе, о том, как он выгребал всё, что лежало в шкафах – крупу, печенье, даже сырые макароны. Синдром с двойной фамилией, которую он не мог вспомнить, витал где-то на краю сознания. Симптомы появились перед глазами буквально отдельными жирными абзацами, среди которых главными словами были: гиперфагия, мышечная гипотония, низкорослость, ожирение и задержка развития.

— Какое лечение вам прописали? – спросил Игнат у женщины, которая напряжённо замерла, поджав губы так, что они стали похожи на тонкую бледную нитку.

— Нас хотели отправить в психдиспансер, – сказала она глухо. – Но превратить Максима в овощ я не дам.

— То есть никакого лечения вы сейчас не получаете?

— Получаем, – она вдруг заговорила быстрее, слова поскакали, наезжая друг на друга. – Мы ходим… к специалисту. Психологу… телесному.

Он хотел переспросить, потому как показалось, он просто не расслышал, но мать продолжила с лёгкой, виноватой сбивчивостью в голосе: