Книга Психотомия, страница 16 – Игорь Артюхов

«Кравец Антон Ильич», – прочитал Игнат. Год рождения – 1927-й. Место рождения – село Заозёрное, Горьковская область.

Он положил паспорт на стол, достал карту, присел на корточки и, прислонив планшет к колену, начал заполнять.

— Констатирована биологическая смерть – продиктовал он себе под нос, и эти слова повисли в спёртом воздухе.

Внезапно пол под ногами будто качнулся. Гранёный стакан, стоявший на табуретке у стены, мелко застучал, съехал к краю, покачнулся и с сухим, каким-то неживым стуком упал на пол. Затем раздался густой, низкий гул с мелкодисперсным грохотом, будто на аппарате МРТ, прошёл под подошвами и тут же стих.

И тут же, сам не зная зачем, Ознобин поднял глаза на диван.

Что-то было не так. Он нахмурился, сделал шаг ближе и подошвы хрустнули по бутылочному стеклу. Руки деда, которые ещё минуту назад торчали в стороны как сухие ветки, теперь чинно лежали на груди. Рот, раскрытый в беззвучном крике, теперь был плотно закрыт. Глаза тоже, а лицо, искажённое предсмертным ужасом, разгладилось, будто кто-то стёр с него все морщины, оставив благостную, почти детскую полуулыбку.

Игнат склонил голову набок, поморщился. Наверное, как и бывает у покойников, тонус после смерти исчез, но чтобы так – аккуратно, симметрично, будто кто-то подготовил его для отпевания. Шагнул ещё ближе, почти вплотную к дивану, заглянул в закрытое лицо. Он подумал, что, должно быть, закрыл веки и челюсть покойнику на автомате, пока осматривал.

Он резко развернулся, перешагнул через бутылку, обошёл храпящего Федю и толкнул дверь.

Вывалился на лестничную клетку, потом на улицу и жадно, полной грудью вдохнул сырой, промозглый воздух, такой густой, что казалось, после квартирной вони им можно было зажевать. Он остановился на минуту, перевёл дыхание.

Небо над головой висело тяжёлое, низкое, сгущающееся в предвечерье. Вокруг – расплывчатые силуэты многоэтажек, окна всё так же в них горели не все, а кое-где, тусклыми, больными квадратами. Двор был всё так же пуст. Ни души. Только серые, мокрые, одинаковые тряпки висели на балконных верёвках и колыхались в такт деревьям, мерно качавшимся под лёгким, но прохладным ветром, а где-то на пятом этаже резко, отрывисто хлопнула форточка и снова всё стихло.

Ознобин пересёк двор, обходя лужи, в которых отражалось безликое небо, и забрался в кабину.

— Давай свяжись с подстанцией, – сказал он, ставя чемодан между ног.

Водитель кивнул, нажал на кнопку, поднёс рацию к губам. Чёрный динамик противно зашипел, потом сквозь белый шум пробился уже знакомый, неприятный голос:

— Диспетчер слушает.

— Ознобин! – отозвался доктор, наклонившись к динамику. – Констатация на адресе. Нужны ритуальщики, и наверное, полиция. Там асоциальные…

— Секундочку… – прервала диспетчер.

Водитель замер с рацией в вытянутой руке, держа её перед Игнатом. Рация снова ожила и щёлкнула.

— Вы его отпустили? – спросил голос. Доктор переглянулся с водителем.

— Кого отпустил? Куда? – переспросил он, наклоняясь к рации.

— Пациента, ну кого же ещё!? – ответила диспетчер всё тем же едким, возмущённым тоном. – В общем, езжайте на следующий вызов. Красногвардейская, семьдесят. Частный сектор. Ребёнок, десять лет, боли в животе. Повторяю: Красногвардейская, семьдесят…

— Принято. – буркнул водитель и отключил рацию. Ознобин кивнул: