Книга Психотомия, страница 22 – Игорь Артюхов

— Не возьмёте меня! Мусора! Конторские! Вылезайте, суки!

Потом он снова замер, глаза его, узкие, мутные, вдруг расширились, стали круглыми и будто ещё более бешеными. Он посмотрел прямо на место, где стоял Игнат.

— О! Смотрите, явился! Че хочешь, а, синий?! Чё рот разинул? Ну разевай пошире! На!

Ознобин не успел ни закричать, ни отшатнуться, он просто смотрел, как зрачок пистолета полыхнул медленно, будто во сне. Рука, в которой он держал чемодан, вдруг ослабла и пальцы разжались сами собой. Оранжевый чемодан завалился набок и с глухим, увесистым стуком грохнулся на бетонные ступени. Игнат развернулся и тут же сделал шаг, чтобы рвануть в сторону – к выходу, к спасительной двери внизу.

Пуля вошла под лопатку. Он почувствовал толчок – тяжёлый, сбивающий дыхание, – потом боль, раскалённую, чугунную, которая поползла от лопатки к горлу. Мужик нажал ещё раз на курок, оружие вместо этого сухо клацнуло.

— Да ёб твою мать!

Он начал ворочать пистолетом и невольно отпустил собутыльницу, на мгновение забыв о ней. Начал заглядывать в дуло, прищурился, потом прижал ствол к бедру и начал трясти, будто надеялся вытрясти из него застрявший патрон. Немытая тётка, воспользовавшись моментом, вскочила и с диким, режущим уши криком бросилась вниз по лестнице. Она перепрыгнула через Ознобина, который упал у подъезда на живот, пронеслась мимо и вылетела в распахнутую дверь подъезда, скрывшись с визгом в тумане.

Он лежал на холодном бетоне, у самого порога, щекой прижавшись к мокрой плитке. Дверь подъезда была распахнута, и туман за ней клубился какими-то жидкими, текучими космами, которые затягивали в себя свет уличного фонаря, превращая его в мутное, дрожащее пятно в слезящихся глазах.

Над ним вдруг что-то нависло. Большое, грузное, что, заслонив туман, двумя сильными руками схватило его под мышки и поволокло по земле. Голова Ознобина безвольно замоталась из стороны в сторону.

Водитель одной рукой распахнул переднюю дверцу скорой, которая, жалобно скрипнув, ударилась о бордюр. Он поднатужился, приподнял Игната повыше и, развернув, затолкал в салон – сначала ногами, потом торсом, втискивая в узкое пространство между сиденьем и панелью как мешок с цементом. Он по инерции ударился головой о лобовое стекло, потом откинулся на спинку, и ремень сам собой защёлкнулся на груди.

Скорая сорвалась с места, и туман за окном превратился в сплошную, мутную пелену, которая тянулась за ними как огромный саван и никак не хотела отпускать. Игнат, прижатый ремнём к спинке, никак не мог пошевелиться. Голова гудела, в груди что-то хрипело при каждом вдохе, но боли уже не было – только тупая, тягучая тяжесть, которая расползалась по телу.

Он попытался повернуть голову к окну, но не получилось. Вместо этого он, пытаясь удержать тяжёлую голову прямо, смотрел в лобовое стекло. Туман сначала был плотным, почти непроглядным, потом начал редеть, превращаясь в серебристую, текучую дымку, из которой фары выхватывали сначала клочья асфальта, потом гравий, потом землю. Дорога пошла неровная, колдобистая, с рытвинами, и скорую стало подбрасывать на ухабах, но водитель не сбавлял скорости.

Ознобин с трудом всё же повернул голову к водителю.

На его месте, казалось, сидел совершенно другой человек. Точнее, он был тот же самый, но куда-то исчезло многое: и потёртая кожанка, пропахшая бензином, и несуразная кепка, и даже эта вечная, насмешливая удаль на лице. Лицо водителя стало белым, будто мраморным, без единой морщины, без намёка на ту едкую усмешку, которая сопровождала его всё дежурство. Водитель смотрел на дорогу, освещённую в ночи двумя лучами фар, сквозь чёрные солнцезащитные очки. Голова теперь была гладко выбритой, и череп поблёскивал в полутьме, как отполированный камень.