Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 26 – Надежда Соколова

— Сколько? — спросила я, и голос мой был ровный, но внутри всё считало, всё прикидывало, всё надеялось.

— Много, — ответил он, и в его голосе была уверенность, которая берётся из знания. — Оленья шкура — пять серебряных. Заячья — один. Птица — полмедяка. Куница — десять. Мы пойдём ещё. Пока оттепель. Пока снег держит. Пока зверь выходит. Мы принесём много. Мы сделаем запас.

Я кивнула — медленно, вдумчиво, — и почувствовала, как что-то во мне растёт, как что-то наполняется, как что-то становится на место. Потом сказала:

— Хельге, спасибо.

Он посмотрел на меня — долго, внимательно, — и я увидела, как что-то дрогнуло в его лице, как что-то прошло по нему, как что-то, что он не умел назвать, но что было. И он произнёс:

— Не за что. Мы дома. Мы работаем. Мы приносим добычу. Так и должно быть.

Он ушёл к братьям — к Свену, к Андерсу, — и я осталась стоять под навесом, среди шкур, которые сохли на рамах: тёмные, светлые, пятнистые, пушистые, — и смотреть, как во дворе Бертран разделывает оленя — медленно, тщательно, — как Гвен помогает ему — подаёт, держит, режет, — как Астрид и Сигрид уже несут котлы — большие, тяжёлые, тёмные, — чтобы сварить мясо, как Тирра бегает вокруг и всё пытается потрогать шкуру — пальцем, ладонью, щекой, — а Марта гонит её прочь: «Не трогай! Испортишь!» Дом жил. Двор жил. Жизнь шла — шла своим чередом, без спешки, без суеты, но и без остановки. И я думала: вот оно. То, ради чего мы работали. Не просто выживание. Не просто еда. А вот это — когда волки идут в лес и возвращаются с добычей. Когда шкуры сохнут под навесом. Когда мясо варится в котлах. Когда все — вместе. Когда все — делают. Когда все — живут. И я улыбнулась, и пошла в дом, и села у печи, и взяла чашку, и стала слушать, как воет ветер, как трещат дрова, как дышат люди, как идёт зима — к концу, к весне, к чему-то новому.

Оттепель стояла три дня. Волки ходили в лес каждый день — утром, на рассвете, когда снег ещё держал, когда зверь ещё не спрятался, — и возвращались к вечеру, усталые, мокрые, но с добычей. Они приносили оленей — молодых, сильных; зайцев — белых, пушистых; птиц — куропаток, тяжёлых, жирных; куниц — тёмных, гибких, с мехом, который блестел, как вода. Шкуры сохли под навесом — их становилось всё больше, они висели рядами, как знамёна, как что-то, что говорит: мы здесь, мы живём, мы работаем, — и я ходила между ними и трогала их: оленьи — мягкие, тёплые; заячьи — пушистые, нежные; птичьи — лёгкие, как перо; куницы — гладкие, блестящие, — и думала о том, что весной мы продадим их и купим всё, что нужно: муку, соль, сахар, ткани, иглы, книги, может быть. Мясо мы ели — свежее, варёное, жареное, — и дом пах кровью, дымом, мясом, жизнью, и этот запах был густой, сытный, настоящий, и от него кружилась голова, и хотелось есть, и хотелось жить. И это было хорошо. Это было правильно.

А потом оттепель кончилась. Ударил мороз — снова, крепко, зло, — и снег затвердел, стал плотным, как камень, и ветер вернулся, и небо стало ясным и холодным, и волки перестали ходить в лес: снег держал, зверь спрятался, следы заметало. Но шкуры остались. Они висели под навесом — сухие, тёплые, готовые, — и я знала: весной мы их продадим. Весной мы всё продадим. Весной мы начнём новую жизнь — или продолжим эту, но уже по-другому, с деньгами, с запасом, с будущим.