Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 23 – Надежда Соколова

Иногда мы говорили. Долго. О разном — о том, что важно, и о том, что неважно, и о том, что важно именно потому, что неважно. О том, что снег лежит уже три недели — и не тает, и не сходит, и лежит, как одеяло, как память, как что-то, что останется. О том, что ветер не стихает — дует и дует, с холма, с пустоши, с севера, — и что мы привыкли, и что это даже успокаивает. О том, что весна придёт не скоро — но придёт, обязательно придёт, — и что мы дождёмся. О том, что корова даёт молоко — каждый день, исправно, — и что от этого у Тирры порозовели щёки. О том, что куры несутся — по пятнадцать яиц, иногда больше, — и что яйца лежат в корзинах, тёплые, гладкие. О том, что сидр мы продали — весь, до последней бутыли, — но в холодной осталось ещё немного, на праздник, на весну, на день, когда будет что праздновать. О том, что купец вернётся весной — он обещал, он поклялся, — и что он привезёт заказы, и деньги, и будущее. О том, что ярмарка откроется — когда сойдёт снег, когда дороги станут проходимыми, — и что мы поедем туда, и продадим всё: и новое, и старое. О том, что купим — муку, соль, сахар, ткани, иглы, книги, может быть. О том, что построим — новый сарай, новую кладовую, может быть, новый дом. О том, что посадим — яблони, ягодники, травы, — и что через год, через два, через десять будет сад, и в этом саду будут гулять дети. О том, что будет — не завтра, не сейчас, а потом, — и от этого «потом» становилось тепло, и хотелось жить, и хотелось ждать.

Сальма читала вслух — иногда, вечерами, когда все собирались у печи. Она нашла книгу — старую, с пожелтевшими страницами, с картинками, — о дальних странах, о морях, о городах, которых нет на карте, и читала нам, и её голос был ровный, спокойный, как будто она рассказывала не о чужих землях, а о чём-то своём, о чём-то, что она видела, что она знала. Мы сидели вокруг неё и слушали — и это было как окно в другой мир, как дверь, которая открывается и впускает ветер, но не холодный, а тёплый, пряный, чужой. Тирра слушала с открытым ртом — я видела, как она представляет, как она видит, как она уходит туда, в эти моря, в эти города. Астрид и Сигрид слушали с улыбками — они знали, что чужие земли бывают жестоки, но всё равно слушали, потому что мечтать — это тоже жить. Марта слушала с поджатыми губами — она не верила в чудеса, но верила в знания, и в книге были знания. Гвен слушала с ножом в руках — она не отрывалась от работы, но я видела, что она слышит, что она здесь, что она с нами. Бертран слушал с закрытыми глазами — и я не знала, спит он или слушает, но это было неважно, потому что он был здесь, и его молчание было частью этого вечера. И я — с чашкой чая — слушала, и в доме было тихо, и тепло, и хорошо. И я думала: «Вот оно. Вот что такое — зима. Не смерть, не испытание, не пустота. Сон. Дом спит. Сад спит. Земля спит. Но мы — не спим. Мы — живём. Медленно. Тихо. Внутри. Мы едим, пьём, говорим, читаем, работаем, молчим. Мы ждём весну. И весна придёт. Потому что всегда приходит. Потому что мы дожили. Потому что мы вместе».

Иногда я выходила на крыльцо — на пять минут, не больше, — и стояла, смотрела на белый двор, на белый сад, на белое небо, и мир был такой чистый, такой пустой, такой тихий, что казалось, будто я стою на краю земли, на границе между жизнью и чем-то другим, что нельзя назвать. Ветер бил в лицо — ледяной, колючий, как сотни мелких игл, — снег колол щёки, и я чувствовала, как холод забирается под одежду: в рукава, в воротник, под шаль, к самой коже, — и тело сжималось, и хотелось вернуться, хотелось в тепло. Но я стояла. Смотрела. Дышала — глубоко, медленно, вдыхая этот воздух, который обжигал изнутри, но был живым, настоящим, единственным. И думала: вот оно. То, ради чего мы работали. Не просто выживание. Не просто еда. А вот это — когда ты можешь выйти на крыльцо, постоять, посмотреть на свой двор, на свой сад, на свою землю, и знать, что за твоей спиной дом. Не чужой дом, не временное убежище, не случайная крыша, а свой — наш, — который мы построили, согрели, наполнили, который держит нас, как держит дерево корни, как держит река берега, как держит память тех, кто был до нас. И я стояла, и ветер выл, и снег летел, и я думала: я здесь. Я дома. Я — дома.