Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 25 – Надежда Соколова

— Куница. Шкура дорогая. Мех тёплый.

Они вывалили всё это на снег во дворе — тяжёлые туши, птиц, зайцев, — и снег под ними тут же окрасился розовым, а потом красным, и пар поднимался от тёплых тел, и запах был густой, сытный, древний.

Шкурки снимали тут же, во дворе, у сарая, на морозе, при свете фонаря, который я держала. Это была работа, которую волки умели лучше всех — не потому, что они были жестоки, а потому, что они знали: так надо, так правильно, так жили их отцы, их деды, их предки в лесу. Хельге работал с оленями — длинными, быстрыми движениями, без единого лишнего разреза, и его нож двигался так точно, что я не успевала следить, и шкура сходила, как чулок, обнажая мясо, блестящее, тёмное, живое. Свен — с птицами, аккуратно, чтобы не повредить перо, и его руки были мягкие, как у матери, которая пеленает ребёнка. Андерс — с зайцами, быстро, привычно, и я видела, что он делает это не в первый раз, что это его ремесло, его жизнь, его способ быть полезным. Бертран — с куницей, медленно, тщательно, как будто делал что-то важное, и его лицо было сосредоточенное, спокойное, без тени жестокости. Я стояла рядом и смотрела — не могла не смотреть, хотя что-то во мне сжималось, хотя что-то отворачивалось, — и я видела кровь на снегу, пар от тёплых туш, запах свежего мяса, и всё это было живым, настоящим, древним, как сама земля, как сама зима, как сам лес. Я смотрела на руки волков — быстрые, точные, без дрожи, без колебаний, — и думала: вот. Ещё одно. Ещё одно, что они умеют. Ещё одно, что они приносят. Ещё одно, что делает нас сильнее. И я не отворачивалась. Я смотрела. Потому что это тоже была жизнь. Потому что это тоже была правда. Потому что я хотела знать всё — не только светлое, но и тёмное, не только тёплое, но и кровавое, — и потому что я хотела быть частью этого, а не стоять в стороне.

Когда шкурки были сняты — влажные, тяжёлые, пахнущие дымом и зверем, — их натянули на деревянные рамы, которые Хельге сделал заранее, из тонких палок, и развесили сушиться под навесом, и они висели там, как паруса, как знамёна, как что-то, что говорит: мы не просто выживаем, мы добываем, мы работаем, мы живём. Я подошла и потрогала одну — оленью, мягкую, тёплую ещё. Она была красивая. Светло-коричневая, с густым мехом, с пятнами, которые на солнце отливали золотом, с изнанки — гладкая, как шёлк, как что-то, что уже почти не помнит, что было живым.

Я представила, как она будет выглядеть выделанной — мягкой, гладкой, тёплой, как шёлк, как что-то, что хочется держать в руках, — как из неё выйдут шапки — высокие, с меховой опушкой, — рукавицы — тёплые, крепкие, — шубы — длинные, тяжёлые, которые носят зимой те, кто может себе позволить, — как её купят в Вельдене — на ярмарке, где толпятся люди, где пахнет кожей, воском, дымом, — как её отвезут в столицу — в город, которого я никогда не видела, но который жил в моей памяти, как что-то далёкое, огромное, чужое, — как она станет чем-то большим, чем просто шкурой: теплом для чьих-то рук, защитой от холода, красотой, деньгами, жизнью.

— Хорошие, — сказал Хельге, подходя. Он стоял рядом — я не слышала, как он подошёл, — и его жёлтые глаза смотрели на шкуры, и в них было что-то, чего я не видела раньше: не гордость, не расчёт, а что-то спокойное, глубокое, как у человека, который знает цену вещам, потому что сам их добыл. — Олень — на шубы. Заяц — на шапки. Птица — на пух. Куница — на воротники. Всё продадим. Весной. На ярмарке. Или купцу. Он вернётся. Он купит.