Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 27 – Надежда Соколова

Во второй половине зимы, после первой оттепели, мы начали готовиться к весенним продажам. Это было не то же самое, что осенью, когда мы просто собрали урожай и повезли его на ярмарку — наугад, на ощупь, не зная, что будет, не зная, что купят, не зная, что хвалят. Теперь у нас был опыт — горький, солёный, сладкий, — теперь мы знали, что покупают, что хвалят, что просят, что берут не торгуясь, а что откладывают в сторону. И теперь у нас было время — долгие зимние вечера, когда на улице выл ветер, когда снег бился в стёкла, когда мороз трещал по углам, — а в доме было тепло, и можно было не спешить, не бежать, не хватать, а сидеть, думать, решать. Мы сидели за столом — длинным, тёмным, заваленным бумагами, банками, яблоками, — и решали, что делать, как делать, сколько делать, — и от этого становилось спокойно, потому что мы не просто ждали весну, а готовились к ней.

Марта начала первой. Она выложила на стол книгу — ту самую, толстую, в кожаной обложке, которую вёл Гуннар, — и открыла её на странице с остатками, и я видела, как она ведёт пальцем по строкам, как шевелит губами, как считает, как запоминает. Яблоки — двести штук, лежали в соломе в холодной, крепкие, не порченые, с гладкой кожурой, с запахом, который пропитал всё вокруг. Из них сто мы решили оставить на семена и на еду — чтобы было что посадить весной, чтобы было что есть зимой, — а сто — пустить в продажу: свежие, красивые, тяжёлые, они уйдут быстро, их купят те, кто соскучился по живому. Варенье — двадцать банок, из них десять — на продажу, десять — себе: потому что мы тоже люди, потому что нам тоже нужно, потому что зима длинная. Повидло — пятнадцать банок, все на продажу: потому что оно новое, потому что его не знают, потому что оно дорогое. Джем — двенадцать, все на продажу. Конфитюр — восемь, все на продажу: он самый сложный, самый пряный, самый дорогой. Мармелад — шесть, все на продажу: он как драгоценность, его будут брать на подарки, на праздники, на что-то особое. Сидр — в холодной стояло ещё восемь больших бутылей и четырнадцать маленьких, — и из них четыре больших и шесть маленьких — на продажу, остальное — себе, на праздники, на весну, на тот день, когда будет что отметить.

— Сахара мало, — вздохнула Марта, подводя итог, и в её голосе была не тревога, а расчёт, спокойный, точный, как у человека, который знает, что делает. — На варенье, на повидло, на джем, на сидр — не хватит. Надо покупать. Как только дороги откроются. Пока — экономим. Варим только то, что можем.

— Мёда хватает, — сказала Ирма, и её голос был тихий, но уверенный. — Мёд — есть. Можно на мёде. Вместо сахара. Сидр на мёде — даже лучше. Повидло на мёде — темнее, но вкуснее. Джем на мёде — гуще.

— На мёде, — согласилась Марта, и я видела, как она записывает, как перо двигается по бумаге, как цифры ложатся ровно. — Хорошо. Тогда сахара — только на мармелад. И на конфитюр. Остальное — на мёде.

Астрид и Сигрид переглянулись — быстро, понимающе, как переглядываются те, кто работает вместе, кто думает вместе, кто живёт вместе. Потом Астрид сообщила, и в её голосе была готовность, почти нетерпение:

— Мы можем начать сегодня. Сидр — варить. Повидло — варить. Джем — варить. Пока есть яблоки. Пока есть время. Пока — зима.