Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 24 – Надежда Соколова

Я возвращалась — быстро, согревая руки в рукавах, — садилась к печке, на своё место, у огня, и брала чашку — тёмную, глиняную, тёплую, с чаем, с мёдом, с чем-то ещё, что Ирма добавляла и не говорила, что это. И слушала. Как воет ветер — высоко, протяжно, как зверь, который не может войти. Как трещат дрова — сухо, щёлкая, стреляя искрами, — и как от этого треска становится тепло и спокойно. Как дышат люди — тихо, ровно, кто-то глубже, кто-то быстрее, — и это дыхание было как музыка, как доказательство, как обещание. Как идёт зима — медленно, тихо, день за днём, неделя за неделей, — и как она не кончается, но и не пугает, потому что мы знаем: всё кончается. Всё проходит. Всё приходит.

Первая оттепель пришла в конце зимы — неожиданно, мягко, как будто кто-то невидимый открыл дверь и впустил в мир тепло. Снег на крышах начал таять — сначала незаметно, потом всё быстрее, — и с карнизов побежали тонкие струйки, прозрачные, звенящие, как первая музыка весны. К вечеру во дворе запахло весной — сырой землёй, мокрым деревом, чем-то живым и терпким, чего мы не чувствовали уже несколько месяцев, и от этого запаха что-то просыпалось во мне, что-то, что спало, что ждало. Ветер стих — впервые за много недель, — и стало тихо, как бывает только перед чем-то важным. Небо стало серым, низким, тяжёлым, но не холодным — а мягким, как одеяло, как что-то, что обещает. Я вышла на крыльцо и подставила лицо влажному воздуху, и мне показалось, что я слышу, как где-то далеко, за холмом, капает вода — кап, кап, кап, — и это было как сердцебиение мира, как пульс земли, как начало.

Волки ушли в лес на рассвете. Хельге разбудил братьев — я слышала, как он стучит в стену их пристройки, как они встают, как одеваются в тишине, — и они вышли все вместе: Хельге, Свен, Андерс, молчаливые, собранные, с силками, ножами, мешками, — и их жёлтые глаза блестели в сером сумраке, и от них шёл пар, и снег под их ногами скрипел. Бертран пошёл с ними — я видела, как он вышел из конюшни, как кивнул Хельге, как взял своё ружьё, — и я знала, что он не охотник, что он не любит убивать, но что он идёт, потому что нужно, потому что это его дело, потому что он тоже чувствует. Я видела из окна, как четыре тёмные фигуры пересекли двор — медленно, уверенно, не оглядываясь, — открыли калитку и растворились в сером утреннем сумраке, и снег закрыл их следы, и стало тихо. Они не сказали, куда идут. Я не спросила. Я знала: они чувствуют. Они знают, когда зверь выходит, когда снег держит, когда можно идти, когда нужно ждать. Это было их дело. Их и Бертрана.

Они вернулись к вечеру — усталые, мокрые, с раскрасневшимися лицами, с паром от дыхания, с снегом на плечах и в волосах. Но с добычей. Много добычи — больше, чем я ожидала, больше, чем мы смели надеяться. Два оленя — молодых, сильных, с рогами, которые они несли отдельно, с плотной шкурой, ещё тёплой, ещё живой; три зайца — белых, пушистых, с длинными ушами, которые они несли за задние лапы; шесть птиц — куропаток, тяжёлых, жирных, зимовавших в лесу, с мясом, которое пахло дичью и морозом; и ещё что-то — небольшой зверь, которого я не узнала: тёмный, гибкий, с длинным хвостом, с мехом, который блестел на свету. Хельге сказал коротко, без гордости, как говорят о деле: