Книга Сезон урожая, страница 140 – Бринн Уивер

— И я легко могу сесть на самолет и навестить родных. Если только ты не планируешь приковать меня к кровати.

— Была такая мыслишка.

Руки Нолана обхватывают мои плечи, и он отстраняется, опуская голову, чтобы посмотреть мне в глаза, будто так слова, которые он собирается сказать, будут иметь больше веса.

— С деталями я разберусь, Харпер. Работа, семья, друзья – они важны, но трудности преодолимы. Всегда можно поддерживать связь с теми, кого любишь. Можно найти другую работу. Безусловное для меня – это ты. – Нолан проводит рукой по моим щекам, хоть смысла и нет. Свежие слезы мгновенно заменяют те, что он стирает. – Если однажды ты захочешь, чтобы я ушел, для меня ничего не изменится. Даже если придется любить тебя на расстоянии, я никогда не перестану. Ты моя. Навсегда.

— Звучит странно… – говорю я. Мое прикосновение задерживается на татуировке уробороса на предплечье Нолана – этот рисунок я могу по памяти обвести в темноте. – Будто я принадлежу тебе.

— Я не то имею в виду. – Его губы прижимаются к моей щеке, его дыхание – неровный выдох. – Ты моя – чтобы целовать. – Еще один поцелуй падает на другую сторону. – Моя – чтобы заботиться. – Его губы касаются кончика носа. – Моя – чтобы любить.

Губы задерживаются рядом с моими. Когда Нолан отстраняется, его глаза неотрывно смотрят на меня, и взгляд остается твердым, несмотря на дрожь в руках, обрамляющих мое лицо.

— Ты такая же часть меня, как сердце, или легкие, или гребаная душа, Харпер. Ты могла бы вырезать себя из меня, но я чувствовал бы только твое отсутствие. Вот что я имею в виду, когда говорю, что ты моя.

Он ждет ровно столько, чтобы убедиться, что я понимаю сказанное, прежде чем его губы наконец прижимаются к моим. И этот поцелуй не похож ни на что прежнее. Это не жар ненависти, переходящий в иную форму. Не вкус чего-то некогда горького, наконец созревшего. Скорее медленное скольжение языков по тоске, богатой и медово-сладкой. Дымное тепло обещаний, которые будут сдержаны в темные часы в моей постели. Поцелуй, который меняет все.

Я держусь за рельефные мышцы руки Нолана, обхватываю шрам на его затылке и проваливаюсь в другое измерение. Он принимает мой вес в свои объятия, и я выгибаю спину. Понятия не имею, где заканчивается он и начинаюсь я. И сколько проходит времени. Видел ли нас кто-нибудь. Все, что мне важно, – никогда не отпускать это чувство, это тепло, обволакивающее каждый удар моего сердца.

Когда поцелуй замедляется, Нолан прерывает его шепотом:

— Хочу потанцевать с тобой.

Я улыбаюсь припухшими губами.

— Чтобы попытаться доказать, что я ошибаюсь, считая себя лучшим танцором?

В ответ на шутку Нолан кусает меня, и от этого укуса дрожь сотрясает тело.

— Нет, – говорит он, наконец отпуская. – Хочу, чтобы все в этом городе видели: я заполучил то, чего хотел. Что ты моя. А потом хочу забыть, что они вообще существуют, и пойти с тобой домой.

С последним поцелуем Нолан возвращает меня в мир, который кажется ярче, чем был раньше. Он поправляет размазанный под глазами макияж. А затем берет меня за руку. Дарит улыбку, которая напоминает гордость. Облегчение. Может, даже триумф.

Мы проходим мимо гуляк, мимо Боба и Берта, жующих бургеры, мимо Майи, Лукаса и Максин, мимо шерифа Йетса, который улыбается, завидев нас.