Книга Сезон урожая, страница 138 – Бринн Уивер

«Нолан в курсе? Если он знал, то когда собирался признаться? Останется ли он здесь, в месте, полном странных людей, нелепых ритуалов, тайных захоронений и такого количества секретов, которыми не может похвастаться ни один город? Я не могу уехать. Гиблый Мыс – мое убежище. Оно окутало мое горе, когда мне нужен был саван. Оно питает меня, а я его защищаю.

Шах и мат.

Закрыв глаза, я вижу черного коня на шахматной доске, стоящего на с6. И на этот раз в голове звучит не голос Адама. А Нолана.

Никто из нас не выиграет.

С тяжелым вздохом я открываю глаза и прижимаю ладонь к груди. Наверное, это было неизбежно. Однако близость конца ранит куда глубже, чем хотелось бы.

Йетс занимает Нолана вопросами, а я обращаюсь к бармену, заказываю две порции текилы и выпиваю залпом.

— Должен признаться, вы как специалист-поисковик очень помогли с организацией поисков. Когда собираетесь обратно в Теннеси? – спрашивает Йетс, а я тем временем заказываю еще две текилы.

— Пока не уверен… Наверное, нужно поговорить с боссом, – отвечает Нолан мрачным, но вежливым тоном.

— О, вы знаете, я с ним уже связался. Отличный парень. – Не нужно оборачиваться, чтобы понять – Йетс вот-вот лопнет от гордости. Его слова звучат пусто, как жалкая копия настоящей человеческой признательности. Больше похоже, что он участвует в каком-то большом розыгрыше, который вот-вот испортит мне жизнь. – Хотел лично рассказать, как сильно вы нам помогли.

Что отвечает Нолан, я уже не слышу – в ушах шумит, пока очередная порция алкоголя течет в желудок. Поморщившись, ставлю стопку, качаю головой и хочу заказать еще, но Нолан выхватывает текилу у меня из рук. И сам опрокидывает стопку. Теплая рука ложится на мою спину, и между лопаток вспыхивает пожар, отдаваясь по всему позвоночнику.

— Давай поговорим, – шепчет он, протягивая руку, чтобы поставить стопку на стойку; на фоне шериф все еще болтает о логистике поисков.

Все, что я могу, – едва заметно кивнуть.

— Ладно, хватит о работе. Иногда я слишком зацикливаюсь на деле, – наконец говорит Йетс, и я изо всех сил пытаюсь нацепить на лицо приветливое выражение, поворачиваясь к нему. Рука Нолана по-прежнему лежит на моей коже, будто я могу исчезнуть без его прикосновения. – Развлекайтесь, ребята. Вы заслужили.

Кивнув нам обоим, Йетс движется к танцполу. Даже когда он уходит, я, кажется, не могу вдохнуть. Шериф теряется в толпе и цветных огнях, и рука Нолана опускается мне на поясницу.

— Пойдем на улицу, – предлагает он, и где-то в желудке разверзается яма. Обреченность.

Пока мы петляем сквозь толпу, проходим мимо чаш с пуншем, мимо смеющихся детей, смешивающих разные вкусы в стаканчиках, Нолан не отпускает меня. Мы выходим через открытые двери амбара и проходим мимо барбекю, где мясо жарится на почерневших решетках; люди весело болтают и смеются, сидя за столами с бургерами и пивом. Мы не останавливаемся, не замедляемся, пока не добираемся до насыпи с видом на поля фермы Дейла и заходящее солнце. Только тогда рука Нолана опускается.

— Ты знал? – спрашиваю я, не поворачиваясь, слишком боясь того, что увижу на его лице.

— Нет. Не знал. – Печальные нотки в его голосе будто повисают в воздухе. – Это рано или поздно все равно бы произошло.

Я еще на несколько шагов отхожу от Нолана и останавливаюсь у края. Пальцы касаются губ, стирая с кожи последний след текилы. Долгое мгновение стоит полная тишина. Даже музыка и голоса, кажется, стихают, пока я смотрю на лошадей, пасущихся на лугах. Такие безмятежные. Такие красивые в угасающем свете дня. Хвосты смахивают мух с напряженных мышц. Вся эта сила и грация сдерживается тремя нитями электрического забора. Если бы им понадобилось, рискнули бы они сбежать?