Книга Сезон урожая, страница 139 – Бринн Уивер

Мы можем бежать только до тех границ, что сами себе поставили. И когда мы врезаемся в них, они ранят.

И ведь клетка способна сломаться, если мы готовы выдержать. Если готовы истечь кровью. Прыгнуть в неизвестность.

Вот она я – заперта в загоне собственного изготовления. Я так боялась сказать Нолану, что на самом деле чувствую, что могла бы никогда не выбраться. Могла бы остаться в этой клетке навсегда, если только не решусь на отчаянный шаг.

Когда я поворачиваюсь к Нолану, его глаза, кажется, отражают боль и страх, что наполняют все мое сердце. Он делает вдох. Но, прежде чем успевает заговорить, я шепчу:

— Не хочу, чтобы ты уезжал.

Губы сжимаются в решительную линию, Нолан тяжело сглатывает.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, – повторяю я, делая шаг к нему. Невидимый барьер все еще здесь, горе, выстроенное годами, затвердевшее и удерживающее меня от мира, которого я почти могу коснуться по ту сторону. Мир плывет и размывается, и теперь единственное, что я вижу ясно, – Нолан, освещенный оранжевым светом заходящего солнца. – Эгоистично звучит, если подумать. Знаю, у тебя целая другая жизнь, и это должно было быть всего лишь маленьким приключением. Просто не хочу, чтобы оно заканчивалось.

Нолан не говорит, не двигается. Я почти вижу, как слова крутятся у него на языке. Может, он готов оборвать все это, разрезать последние нити угасающей надежды, за которую я держусь, и позволить мне уплыть в море. Однако он ждет, будто подталкивая подойти еще ближе.

— Я хочу читать твои записки по утрам и касаться выведенных тобой букв, зная, что ты думал обо мне. Хочу просыпаться в темноте и класть руку тебе на грудь и засыпать снова, чувствуя твое сердцебиение. Хочу обводить твои шрамы, понимая, что это карта, которая привела тебя сюда, и говорить, что они прекрасны, несмотря на всю боль, что я бы с радостью разделила. Хочу быть женщиной, из-за которой ты сжег бы мир, за которой охотился бы в аду. И я тоже готова на все ради тебя. Хочу видеть в тебе и злодея, и отважного героя.

Ветерок скользит по коже, вытирая набежавшие слезы. Кроме мышцы, подрагивающей на сжатой челюсти, Нолан по-прежнему не двигается. Лишь глаза блестят.

— Я люблю тебя, Нолан Роудс, – выдавливаю я дрожащими губами. – И не хочу, чтобы ты уезжал.

Мир замедляется до одного простого движения: одинокая слеза падает с ресниц Нолана и скользит мимо ямочки на щеке. Застывшее во времени мгновение.

— Я никуда не уеду.

Каких-то два шага – и мы воссоединяемся.

Барьер, стоявший между нами всего мгновение назад, рушится. Однако страх никуда не уходит, даже когда Нолан сжимает меня в объятиях. Это может быть всего лишь мимолетным моментом во времени. Любовь нужно лелеять. У нее острые края, которые могут разорвать на кусочки. Прекрасно все понимаю, но готова рискнуть ради Нолана, просто чтобы чувствовать биение его сердца. Чувствовать его дыхание на своей коже, когда он зарывается лицом в мою шею. Слышать, как он говорит:

— Я тоже тебя люблю, Харпер. И останусь настолько, насколько ты сама захочешь.

— А что, если я никогда не захочу, чтобы ты уезжал? – спрашиваю я, уткнувшись в его рубашку. – Как это будет выглядеть? У тебя ведь работа в Теннесси. Друзья и семья.

— Есть такие штуки, называются «самолеты».

— Мне все так говорят…