Книга Ложь за ложью, страница 81 – Софи Става

И я не лгала. Мы были подругами. Бывало, она возвращалась домой, когда дети уже спали. Тогда она открывала бутылку у кухонной стойки, наливала себе вина, мне — чай, и мы болтали о том о сем: о том, что случилось за день, о наших семьях, историях из детства — какие-то из них были правдивые, какие-то нет. Потом, когда становилось слишком поздно, она провожала меня до двери и быстро обнимала со словами «до завтра». Мы действительно были подругами.

Адвокат устало слушал, кивал, пока я объясняла, но не думаю, что он особо вслушивался. Его глаза были пустыми, как полумертвая, мерцающая из последних сил неоновая вывеска мотеля. Он был перегружен работой, я уверена, завален делами вроде моего — причем за нищенскую зарплату. Когда я закончила, он вздохнул и сказал, что договорился с адвокатом Эллисон и мне стоит пойти на мировое соглашение. Они согласились снять обвинение в угрозах, если я признаю вину в преследовании четвертой степени, — по закону выйдет проступок, а не преступление.

— Никакого тюремного срока, но, конечно, будет вынесен судебный запрет, — сказал он. — Конечно, — добавил он еще раз.

Это был единственный разумный выход.

— Судебный запрет? — переспросила я охрипшим, слезливым голосом.

Адвокат кивнул.

— Вам запретят любые контакты с мисс Макинтайр.

Я попросилась в туалет и, пронзительно скрипя туфлями, побрела по коридору, выстеленному крапчатым линолеумом. Меня стошнило в унитаз так сильно, что звуки рвоты эхом отражались от стен.

Когда я вернулась и села, адвокат повторил:

— Лучше будет пойти на соглашение. Работодатели не могут спрашивать о судимости при приеме на работу, — добавил он.

Это лучший из возможных исходов. Если дело дойдет до суда, то меня могут привлечь по более тяжкой статье, и тогда уголовки не избежать.

— Соглашайтесь на сделку, — сказал он в третий раз.

Я смотрела на него разинув рот, как отупелая рыба. Он забыл, чем я зарабатывала на жизнь? Я работала педагогом-воспитателем. Все учреждения, дорожащие репутацией, устраивают проверки. Любая судимость всплывет. Все всплывает. Никто не наймет педагога с обвинением в преследовании, да еще с жертвой-родителем. Принятие такого соглашения — все равно что вдеть голову в петлю. Ну или позволить адвокату накинуть ее на меня.

В итоге я согласилась. А что я могла поделать? Именно поэтому я так долго сидела без работы, именно поэтому стала маникюрщицей вместо того, чтобы заниматься детьми. И все из-за какой-то краски для волос. В какой-то степени.

Так что я понимаю, почему мама смотрит на меня так. Я бы и сама так смотрела, если бы не знала всей правды. Но моя дружба с Вайолет — это совсем другое.

— Это совсем другое, — повторяю я, и в моем голосе звучит мольба.

Мама ничего не говорит. Просто нежно прикладывает руку к моей щеке, кивает и возвращается на кухню.

Плечи опускаются сами собой. Хотела бы я, чтобы она поняла. Хотела бы найти слова, чтобы описать, как одиноко мне было до встречи с Вайолет. Эллисон и ее дети были мне родными. «Пересмешник» — домом. Когда не стало ни того ни другого, я почувствовала, что иду ко дну.

Я будто поднялась со дна, когда встретила Вайолет. Она стала моим спасательным кругом на воде. Я ухватилась за него и вдохнула, наполнив легкие воздухом впервые за долгие месяцы.