Книга Мама на замену, страница 62 – Варя Нуан

POV: Илья

— Ольгу вычеркни из головы, Никита. Она не приедет.

Сын резко тормозит посреди узкого коридора. Плечи под черной толстовкой деревенеют. Он медленно поворачивает голову. В глазах вспыхивает знакомый колючий блеск.

— Ты решил напомнить мне об этом в субботу утром? Чтобы аппетит испортить?

— Я хочу поговорить начистоту. Без посредников.

— С Верой поговори. Вы же мастера обсуждать мою сломанную психику.

— Вера ведет математику. Мы с тобой остаемся вдвоем.

Никита кривит сухие губы в ядовитой усмешке:

— Надо же. Прозрел. Дошло наконец, она на тебя даже не смотрит? В четверг стояла столбом, цедила слова сквозь зубы. Дистанция два метра.

— Оставь репетитора в покое. Речь идет о матери.

— Нет никакой матери! — парень срывается на крик, тыча пальцем в сторону входной двери. — Есть тетка в Калифорнии, написавшая мне «не могу»! Чего ты еще хочешь от меня услышать? Покаяния? Слезок?

— Я хочу знать правду. Ты продолжаешь ждать ее звонка?

— Пошел ты к черту со своей правдой.

Он делает резкое движение, проскакивает мимо меня к дверному проему своей спальни. Створка с глухим стуком встает на защелку.

Я остаюсь один в полумраке холла. На часах шестнадцатое ноября. Девять тридцать утра. В квартире стоит тяжелая, давящая тишина. Пахло остывшим растворимым кофе, табаком и сквозняком.

Прохожу на кухню. Мраморный остров пуст. Чистые тарелки сложены стопкой.

В груди ноет тупая пустота. Каждый раз, когда я пытаюсь подойти ближе, стена между нами становится выше. Он защищается нападением, закрывает двери, кусается. Точно загнанный в угол зверь.

«Ты боишься остаться в тишине», — звучат в ушах его слова из игрового зала.

Беру с подставки ручку с синей пастой. Выдергиваю из блокнота плотный прямоугольный лист. Бумага шуршит под пальцами.

Мысли путаются. На стройплощадке все предельно просто: есть график производства работ, есть допуски СНиП, есть штрафные санкции. Нарушил регламент — получил предписание. С людьми язык инструкций дает сбой.

Металл царапает поверхность. Пишу коротко, рубя фразы топором:

«Никита.

Я не умею говорить правильные вещи. Меня этому никто не учил.

Мать сделала свой выбор. Она предала нас обоих. Это факт, с ним придется жить дальше.

За подпол у бабки я буду виноват перед тобой до конца своих дней. Оправданий нет.

Одно знай твердо: я из этой квартиры никуда не уйду.

Обед на плите. Суп с фрикадельками. Поешь».

Перечитываю корявые строчки. Буквы пляшут от тяжелого нажима руки. Кажется глупостью. Взрослый сорокалетний мужик оставляет записочки собственному сыну под дверью. Позорище.

Сминаю край листа пальцами. Замираю.

Альтернатива проста: снова ворваться, выбить замок плечом, рявкнуть командным голосом, принудить к покорности. Получить новую порцию ненависти.

Аккуратно складываю лист пополам. Выхожу в темный коридор.

Подхожу к белой двери его комнаты. Наклоняюсь. Просовываю сложенную бумагу в узкую щель под порогом. Белый уголок скрывается внутри.

Разворачиваюсь, иду в гардеробную. Натягиваю рабочую куртку, застегиваю молнию до самого подбородка. Обуваю тяжелые ботинки.

— Я уехал на объект в Заречье до вечера, — бросаю в сторону закрытой спальни. — Дверь заперта на нижний замок.

Тишина. Ни шороха.

Спускаюсь на лифте в подземный паркинг. Дизель рабочего пикапа подхватывает обороты с глухим воем. Выезжаю под серый ноябрьский дождь со снегом.